О Марилла, у нас получился сегодня великолепный поход за цветами! Мы обедали в большом мшистом овраге позади старого колодца. Это такое романтичное место! Чарли Слоан хотел поспорить, что Арти Гиллису слабо́ перепрыгнуть через колодец. Но Арти отказался прыгать на спор. Он сказал, что на слабо́ вообще никогда ничего не делает. И никто больше не стал прыгать, хотя у нас в школе очень модно делать что-нибудь на слабо́. Мистер Филипс отдал все свои собранные цветы Присси Эндрюс, и я слышала, как он ей сказал: «Сладкое сладкой». Это не его собственные слова, а из книжки, но, по-моему, они всё равно доказывают, что у него всё-таки есть воображение. Мне тоже некто предлагал цветы, но я с презрением их отвергла. Не могу вам назвать имя этого человека. Я поклялась себе, что его имя никогда не слетит с моих уст. Мы плели из цветов боярышника венки и надевали их на шляпы. А когда пришло время возвращаться домой, пошли с букетами и венками по дороге парами и пели «Мой дом на холме». Это было так волнующе, Марилла! Всё семейство мистера Сайласа Слоана выбежало на нас посмотреть. И все встречные на пути останавливались и смотрели нам вслед. Мы произвели настоящий фурор.
– Неудивительно, если творили такие глупости, – фыркнула Марилла.
Вслед за боярышником появились фиалки, окрасившие в лиловый цвет Фиалковую долину. Энни теперь, идя по ней к школе, тщательно выверяла шаги, чтобы не повредить цветы, и глаза её сияли столь трепетным преклонением, точно она вдруг очутилась на Святой Земле.
– Как-то так происходит, – сказала она однажды Диане, – что когда я здесь, то мне становится безразлично, опередит меня Гил… ну, кто-нибудь другой в классе или нет. Но потом я снова начинаю из-за этого волноваться. Во мне столько разных Энни! Наверное, именно потому со мной возникает столько проблем. Гораздо проще оставаться всегда одной и той же Энни, но тогда было бы совсем не так интересно жить.
Однажды июньским вечером, когда фруктовые сады уже розовели пышным цветением, лягушки на болотах за Озером Сияющих Вод заходились в серебряно-сладостных серенадах, а в воздухе витали нежные ароматы бальзамических елей и клевера, Энни сидела у окна своей мансарды, готовя уроки.
Сумерки наконец настолько сгустились, что Энни перестала различать текст в учебнике и, подняв взгляд на Снежную Королеву, усеянную гроздьями цветов, с широко распахнутыми глазами погрузилась в мечты.
Маленькая мансардная комната внешне за год не изменилась: те же голые стены, по-прежнему твёрдая подушечка для иголок, стулья из светло-жёлтого дерева с прямыми спинками жёстки, как прежде. Но дух комнаты изменился разительно. Она наполнилась энергией деятельной, пульсирующей жизни, которая пронизывала её насквозь, придавая яркую индивидуальность каждому на первый взгляд неказистому предмету: стопке учебников, платяному шкафу, ленточкам и даже надколотому синему кувшину на столе, полному яблоневых цветов. Эта комната словно впитала множество грёз наяву и во сне своей яркой обитательницы и благодаря им обрела незримое сияние, а голые стены, казалось, украсились прозрачными завесами из радуги и лунного света.
В комнату деловито вошла Марилла с тщательно выглаженными фартуками Энни. Положив их аккуратно на спинку стула, она с кратким стоном села. В тот день у неё разболелась голова, и она чувствовала себя, как сама говорила, «разбитой и вымотанной».
– Если бы я только могла взять всю вашу головную боль себе, Марилла, я бы с радостью это сделала ради вас, – сочувственно глянула на неё Энни.
– По-моему, ты сегодня неплохо потрудилась, и мне удалось отдохнуть, – ответила Марилла. – Да, вполне неплохо поработала, но, замечу тебе, совершенно необязательно было крахмалить носовые платки Мэттью. И большинство нормальных людей, подогревая в духовке пирог, вынимают его, как только он становится тёплым, а не стараются спалить его в угли. Но это явно не твой метод.
Марилла, когда у неё болела голова, становилась несколько саркастичной.
