– Энни Ширли! – оборвала её Марилла. – Чтобы я больше не слышала от тебя ничего подобного! Твоё воображение меня давно уже настораживает. И если ты сама себя доводишь вот до такого, то я не собираюсь это одобрять. Пойдёшь прямо сейчас как миленькая к Барри через еловую рощу. Пусть это станет тебе уроком и предупреждением. И даже не заикайся больше про Призрачный лес.
Когда Марилла была так настроена, любые мольбы о пощаде и слёзы оказывались бесполезны. Тем не менее Энни и умоляла, и плакала. Призрачный лес, рождённый силой её воображения, с наступлением сумерек начинал вселять в неё далеко не воображаемый, а вполне реальный леденящий ужас, и даже мысль о тёмной еловой чаще повергала её в трепет. Марилла, однако, оставалась неумолима. Проводив изобретательницу призраков до ручья, она ледяным тоном велела ей следовать через мост прямиком в сумрачное убежище рыдающих белых леди, безголовых мужчин и прочих потусторонних существ.
– О Марилла, вы не можете быть столь жестоки! – всхлипывала Энни. – Подумайте, каково вам будет, если нечто такое схватит меня и унесёт прочь.
– Я рискну, – не прониклась состраданием та. – Ты прекрасно знаешь: я всегда имею в виду то, что и говорю. А говорю я сейчас, что намерена излечить твоё воображение от всех призраков, где бы ты их ни заселила. Давай-ка шагай!
И Энни зашагала. Точнее, спотыкаясь, прошла по мосту и, дрожа всем телом, двинулась дальше по гибельной тёмной тропе. Никогда ей не забыть этой прогулки! Каждый шаг заставлял её раскаиваться, что она дала такую свободу воображению. Порождённые им образы таились в каждой тени, готовые простереть к ней холодные бесплотные руки, схватить, утащить в потусторонний мир ту, кто их из него вызвала. Полоска берёзовой коры, белевшая на ковре из коричневых иголок под елями, представилась ей лежащим призраком ребёнка. Сердце её бешено заколотилось, едва не выпрыгнув из груди. От скрежета двух старых веток, которые тёрлись одна о другую, на лбу у Энни выступили капли ледяного пота. Пролёт летучих мышей во тьме над её головой окончательно привёл её в ужас. По полю мистера Белла она неслась вихрем, будто её преследовала по пятам толпа разнообразных нежитей, и до того запыхалась, что, когда наконец постучала в дверь кухни Барри, едва смогла выговорить, что пришла за выкройкой для фартука.
Дианы дома не оказалось, и Энни пришлось без передышки пуститься в наполненный кошмарами обратный путь. Она шла, крепко зажмурившись, предпочитая разбить себе голову, чем встретиться взглядом с таящимися в еловых ветвях скелетами, и открыла глаза лишь за бревенчатым мостом.
– Ну что? Никто тебя там не поймал? – полюбопытствовала, впустив её в дом, безжалостная Марилла.
– Ах, Мар… Марилла, – заикаясь, ответила Энни. – Отныне я буду радоваться тому, что места здесь обычные.
– Боже мой! Вся наша жизнь – это сплошные встречи и расставания. Так говорит миссис Линд, и она права, – жалобно простонала в последний день июня Энни, кладя на стол грифельную доску и книги и вытирая глаза уже изрядно увлажнённым слезами носовым платком. – Правда, Марилла, я очень удачно захватила сегодня в школу дополнительный носовой платок? Будто предчувствовала. И он действительно мне сегодня понадобился.
– Вот уж предположить не могла, что ты настолько любишь мистера Филипса, что изведёшь целых два носовых платка, осушая слёзы по поводу его отъезда.
