– Кто-нибудь когда-нибудь слышал подобное, хотела бы я знать? – пробормотала озадаченная Марилла. – Энни Ширли, что с тобой? Что ты опять учудила? Вставай сейчас же и расскажи мне. Сию минуту, тебе говорят. Вот так. Ну, в чём дело?
Энни против воли, но покорно сползла с кровати на пол.
– Мои волосы, Марилла. Посмотрите на них, – прошелестел её полный отчаяния шёпот.
Марилла, подняв свечу, присмотрелась. Волосы, спадавшие волнами Энни на спину, действительно выглядели очень странно.
– Что ты сделала с ними, Энни Ширли? Они же зелёные.
Назвать этот цвет зелёным можно было только условно: странный, тускло-бронзовый, с неровными прядями исконного рыжего, которые лишь усиливали ужасающий эффект. Никогда прежде Марилле не приходилось видеть ничего более странного.
– Да, они зелёные, – простонала Энни. – Мне казалось, что ничего нет хуже рыжих волос, но теперь я знаю – зелёные в десять раз хуже. О Марилла, вы даже не представляете, сколь безгранично я несчастна!
– Я не представляю, как тебе это удалось, но намерена выяснить, – сказала Марилла. – Отправляйся-ка на кухню, иначе замёрзнешь: здесь холодно. Там и расскажешь, что ты натворила. Я-то ждала чего-нибудь подобного: ты почти два месяца прожила без неприятностей. Так и знала: не к добру эта тишь да гладь. Ну и что же стряслось с твоими волосами?
– Я их покрасила.
– Покрасила? Покрасила волосы? Энни Ширли, разве не знаешь, что это неприлично?
– Знаю, что это немного неприлично, – подтвердила Энни. – Но мне казалось, есть смысл побыть немного неприличной, если в результате избавишься от рыжих волос. Я учла возможные потери. И чтобы сгладить последствия, приняла решение образцово вести себя во всём остальном.
– Ну приди мне блажь покрасить волосы, я бы выбрала всё же нормальный цвет, а не зелёный, – ехидно заметила Марилла.
– А я и не выбирала зелёный, – уныло объяснила Энни. – Когда решаешься быть какой-то особенно нехорошей, то ради стоящей цели. Он мне сказал, после этого волосы станут глубокого и красивого цвета воронова крыла. Он твёрдо это обещал. Могла ли я сомневаться, что именно так и будет? Я ведь знаю, как неприятно, когда твёрдо уверяешь в чём-нибудь, а в твоих словах сомневаются. И миссис Аллан говорит, что мы не должны никого подозревать во лжи, за исключением случаев, когда у нас есть твёрдые доказательства. Теперь-то у меня есть доказательство. Зелёные волосы для любого твёрдое доказательство. Но тогда у меня ещё его не было, и я поверила буквально каждому его слову.
– Чьему каждому слову? Кто тебе это сказал? Кого ты имеешь в виду?
– Торговцу, который был здесь сегодня днём. У которого я купила краску.
– Энни Ширли! Сколько раз тебе ещё повторить, чтобы ты не пускала в дом этих итальянцев? Вот уж совсем не надо, чтобы они сюда шастали.
– Я это помню и в дом его не пустила, а сама к нему вышла и плотно закрыла за собой дверь. Он показывал мне свои товары на ступеньках крыльца. И он вовсе не итальянец, а немецкий еврей, с большим коробом очень интересных вещей. Такой симпатичный человек, и так ему трудно приходится в жизни. Он сказал, что работает до полного изнеможения. Жена и дети его остались в Германии, и ему нужно скопить достаточно денег на их переезд сюда. Он так трогательно говорил об этом и о том, как тоскует по своей семье… У меня от сочувствия сердце сжалось, и я поняла, что должна хоть немного его поддержать. Тут мне на глаза и попался пузырёк с краской для волос, а торговец мне объяснил, что после неё любые волосы делаются великолепного глубокого цвета воронова крыла, и к тому же она не смывается. Я тут же представила себя с прекрасными, чёрными, как вороново крыло, волосами, и соблазн оказался непреодолим. Но краска стоила семьдесят пять центов, а у меня из личных денег осталось только пятьдесят. Мне кажется, у этого торговца всё-таки очень доброе сердце, потому что он ради меня согласился продать мне за пятьдесят, хотя, по его словам, это было практически даром. Так вот, я купила, и он ушёл, и тогда я поднялась к себе и нанесла старой щёткой для волос краску на свои волосы, как написано в инструкции. Всю бутылку израсходовала и, ох, Марилла, как же раскаялась, увидев, во что превратились мои волосы!.. И с тех пор не перестаю раскаиваться.
– Ну надеюсь, раскаяние пойдёт тебе во благо, – сурово произнесла Марилла. – Может, поймёшь наконец, куда способно завести твоё тщеславие. Но что теперь с тобой делать, даже не представляю. Вымой-ка голову хорошенько, а дальше посмотрим.
Энни щедро использовала и воду, и мыло, но с тем же успехом могла надеяться смыть с волос их естественную рыжину. Преувеличив все прочие достоинства своей краски, торговец проявил честность в одном: она действительно не смывалась.
