– О Марилла, и что же теперь? – расплакалась Энни. – Мне этого никогда не пережить. Люди уже забыли о всех моих прежних ошибках: и про торт с микстурой, и про сироп для Дианы, и про скандал с миссис Линд… Но этого уж точно никогда не забудут. Я прослыву недостойной. Ох, Марилла, вот уж действительно, «в сколь путаную сеть мы попадаем, когда ко лжи впервые прибегаем». Это стихи, но совершенная правда. Ох, как будет смеяться теперь Джози Пай! Марилла, я не могу смотреть в лицо Джози Пай. Я самая несчастная девочка на острове Принца Эдуарда.
Несчастье Энни продолжалось неделю, в течение которой она никуда не ходила, то и дело принимаясь мыть голову. Диана, единственная из всех девочек посвящённая в роковую тайну, поклялась её свято хранить и, к чести своей, слово сдержала.
В конце недели Марилла решилась на кардинальную меру.
– Мыть бесполезно, – категорически заявила она. – Это необыкновенно стойкая краска. Выйти из дома в таком виде ты не можешь. Значит, единственный выход – постричь тебя.
Губы у Энни задрожали, однако, поняв, что доводы Мариллы хоть и горьки, но справедливы, она с обречённым видом принесла ножницы.
– Раз так, пожалуйста, Марилла, состригите уж сразу всё, и покончим с этим. Сердце моё разбито. Какое неромантическое несчастье! В книгах девочки теряют волосы или от тяжёлой болезни, или когда продают их, чтобы выручить деньги на какое-нибудь доброе дело. Уверена, я согласилась бы потерять свои волосы вот так, но совершенно неутешительно лишиться их из-за того, что покрасилась в зелёный цвет, правда? Я буду рыдать всё время, пока вы их стрижёте, если это вам не помешает. Мне очень грустно.
И Энни рыдала. А позже, когда она поглядела в зеркало, её лицо выразило подлинное отчаяние. Марилла основательно потрудилась, так как пришлось состричь очень много волос, и результат, очень мягко говоря, был совсем не к лицу Энни. Едва увидев своё отражение, она отвернула зеркало к стене с восклицанием:
– Никогда больше не посмотрюсь в него! Хотя нет, – и она вдруг повернула зеркало обратно. – Я буду смотреть! Пусть это станет мне наказанием за то, что я так себя вела. Буду смотреть на себя каждый раз, как вхожу в свою комнату, и понимать, как я безобразна. И запрещу себе воображать, будто это не так. Раньше я думала, что вовсе не горжусь своими волосами, а теперь понимаю, что гордилась, ещё как! Они были такие длинные, густые, вьющиеся… хоть и рыжие. Теперь, наверное, скоро что-нибудь случится с моим носом.
В школе никто, кроме Дианы, не знал об истинной причине происшедшего, поэтому появление Энни произвело сенсацию. Джози Пай, конечно, не преминула объявить, что она похожа на пугало.
– Знаете, я ей ничего не ответила, – рассказывала Энни в понедельник вечером Марилле, которая лежала на диване после очередного приступа мигрени. – Безропотно сносить подобные слова я считаю частью своего покаяния. Очень обидно, когда тебя называют пугалом, и мне хотелось много всякого ей ответить, но я не стала. Ограничилась одним, очень коротким, презрительным взглядом, а потом простила её. Когда удаётся кого-то простить, чувствуешь себя очень добродетельной, правда, Марилла? Отныне я направлю всю волю и всю энергию на то, чтобы всегда быть хорошей. Конечно, я знаю: было бы лучше, если бы я давно уже поступала только хорошо. Но иногда так трудно делать что-то очень правильное. Я действительно хочу стать хорошей, Марилла. Как вы, как миссис Аллан и мисс Стейси. Чтобы, когда я вырасту, вы могли мной гордиться. Диана сказала, что, когда волосы у меня немного отрастут, я смогу носить чёрную бархатную ленточку с бантиком сбоку. Она говорит, мне это очень пойдёт и будет очень романтично. Но я опять слишком много болтаю, Марилла. Боюсь, что у вас от этого голова ещё сильней заболит.
– Моей голове уже лучше, – ответила ей Марилла. – Но днём прихватило. Приступы эти всё чаще. Придётся, видно, к врачу пойти. А что до твоей болтовни, я не против. Успела уже к ней привыкнуть, – так Марилла дала понять, что слушает Энни с удовольствием.
– Конечно же, Лилейной Девой Элейн должна быть Энни, – сказала Диана. – У меня не хватит храбрости в этом плыть.
– У меня тоже, – поёжилась Руби Гиллис. – Вдвоём или втроём, и, если бы мы не лежали в этой плоскодонке, а сидели, мне было бы весело. Но лечь там и притвориться мёртвой… Нет, не смогу. Я умру от страха.
– Ну вообще это романтично, – возразила Джейн Эндрюс. – Но я не смогу лежать неподвижно, стану всё время приподниматься, проверять, где я и не слишком ли далеко меня унесло, а это ведь совершенно испортит картину.
