Тяжелая давящая рука нужды!.. Но зато как часто она полезна, если только тяжесть ее не переходит границ отпущенных природою сил и способности сопротивления. Конечно, в такой талантливой и трудолюбивой семье, как Милютинская, которая членов своих приучала смотреть на труд как на самое благородное и приятное дело и лишь в чванном тунеядстве видеть источник зла (первый литературный труд старший брат Н.А., Д. А. Милютин, написал 16-ти лет, а младший – В. А. – 20-ти лет пишет первую ученую статью «Пролетарии и пауперизм» [382] ), быть может и не было надобности в такой суровой школе, но вреда она Н. A-у принести не могла. Эта суровая школа нужды повелительно требовала привести в движение с ранних лет весь запас богатых дарований, отпущенных природою Н. А-у.
В 1835 г. 17 лет Н. А. поступает на службу в Петербург, в мрачное царство занумерованных бумаг, в Министерство внутренних дел. Живой ум, мастерское перо, уменье схватывать самую существенную сердцевину дела и серьезное отношение к своим обязанностям сразу обеспечили Н. A-у видное и почтенное место среди обезличивающей нивелирующей, бюрократической среды [383] . 20 лет, однако, прошли почти бесплодно для богато одаренного, ищущего живой и разумной работы, замеченного мин. внутр. дел гр. Строгановым еще в 1836 г., молодого талантливого чиновника, так замечательно владевшего пером. Только раз в течение 30-летней спячки встрепенулось Министерство вн. дел и ввело в столицах и в Одессе в 1846 г. слабое подобие всесословного городского самоуправления. В этой законодательной работе Н. А. принимал самое деятельное участие, чем впервые обратил на себя неблагосклонное внимание высшего петербургского общества, враждебного реформам. Поддерживая сношения с литературно-ученым кругом, Н.А. в это время знакомился также и с крестьянским бытом, принимая участие в ревизиях учреждений государственных крестьян. Само собою разумеется, что он внимательно следил и за попытками к освобождению крестьян, неоднократно, но бесплодно делавшимися в царствование Николая I.
II
Настоящее широкое поприще для приложения дарований и сознательной любви к народу Н.А. открылось лишь с воцарением Александра II. Не без смущения и колебаний развернуло оно свое освободительное знамя, служение коему поставил себе задачею жизни Н.А. Некоторые меры (первый циркуляр Ланского, обещавший неприкосновенность крепостного права) опечалили друзей свободы. Ужель, думали они, начинается новый период спячки и Россия с одного бока перевернулась на другой?.. Смущение друзей русского народа было непродолжительно —
Не тревожься, недремлющий друг,
Если стало темнее вокруг,
Если гаснет звезда за звездою,
Если скрылась луна в облаках,
Это стало темней пред зарею.
Так и случилось. Крайне мешкотно, без плана и руководящей идеи, в потемках канцелярии, среди строжайшей тайны, уже с 1856 г. нащупывалась почва для освобождения крестьян.
Секретный крестьянский комитет, подобно многим своим предшественникам, собирался оттяжками затушить дело свободы, начатое молодым государем. Но весьма кстати осенью 1857 г. явился адрес литовского дворянства, за который поспешили уцепиться друзья свободы. Последовал рескрипт 20 ноября 1857 г., неожиданно положивший начало освобождения крестьян [384] .
С конца 1857 г. дело пошло вполне ходко, благодаря простому, но необыкновенно смелому шагу, который был сделан министром Ланским под влиянием Н.А. Милютина. Зная хорошо печальную судьбу крестьянских комитетов царствования Николая I, освободительные намерения коего благодаря отсутствию гласности были заглушены в потемках канцелярщины петербургскою знатью и бюрократиею, Милютин убедил либеральный кружок, группировавшийся около в. к. Елены Павловны и в. к. Константина Николаевича, настоять на опубликовании рескрипта 20 ноября 1857 г., коим принималось предложение литовского дворянства об освобождении крестьян (см. выше главу I).
Эта радикальная мера публично, стало быть бесповоротно, ставила на очередь крестьянский вопрос, и погребение его в недрах канцелярий делалось невозможным. Как ни запутано было еще положение, как ни смутны были черты предстоящей крестьянской реформы, этот шаг имел огромное политическое и нравственное значение (см. главу I). Значение этой простой, как Колумбово решение задачи об яйце, но решительной меры не укрылось от внимания понимающих дело современников.
