Не довольствуясь обсуждением мероприятий Министерства финансов, – которое, несмотря на всю свою грубость и злостность, все-таки имело хоть тень литературной критики, – Катков, по обыкновению своему, не церемонился залезать в чужую душу, и после достодолжного розыска в ней новейший Перегоренский прямо причислял Бунге к числу неблагонадежных либералов, втайне преследующих антиправительственные цели. Вот что, например, писал «литературный Аракчеев» в одной из возмутительных своих диатриб, обвиняя Бунге в образовании антиправительственной партии. «Это партия, – форменно доносил Цицерон со Страстного бульвара, изобличая нового Катилину, – это партия, или, точнее сказать, коалиция партий и разных честолюбий, потерпевшая поражение в день 29 апреля 1881 года. Судя по заявлениям ее органов, по ее корреспонденциям в иностранной печати (слышите, куда метнул беззастенчивый сикофант?!), наконец, по ходу дел, ясному для имеющих очи, она вовсе не считает себя побитою. Она только посторонилась, но не оставила поля; она только уступила на время, как она полагает, некоторые позиции, но удержала другие, дающие ей возможность не только наблюдать заделами, но и деятельно вмешиваться в них. Дело в том, что партия, состоящая в оппозиции к нынешнему режиму, уверена, что имеет своих ревнителей и вождей в высших учреждениях. Органы этой партии сами с удивительным цинизмом признают очевидную, впрочем, несостоятельность некоторых мер, в одно и то же время порицая и отстаивая (?) их. На почве 29 апреля все должно-де идти не к лучшему, а к худшему. И вот эта-то партия, прежде возлагавшая надежды на народное просвещение, юстицию и финансовое управление, потом только на две последние, теперь же главным образом возлагает их только на последнее, имеющее в своем ведении жизненные силы страны» [514] .
Что же делал министр Бунге в ответ на подобные литературные произведения, имеющие, как выражались во времена Булгарина и Греча, все свойства «юридических бумаг»?
Все эти голословные и злостные диатрибы «литературного временщика», которые теперь после смерти и преследуемого, и нападающего в таком незавидном свете рисуют образ последнего, – Бунге переносил спокойно и никогда не стремился для охранения престижа своей власти зажать рот зазнавшемуся публицисту Н. X. отвечал на непозволительные выходки Каткова путем печати, считая ниже своего достоинства обращение к административному преследованию или другим закулисным средствам борьбы, на которые был так падок его противник. Может быть, ни в чем так не сказалось благородство души, редкое самообладание и истинный либерализм этого просвещенного государственного человека, как в этом неуклонном уважении к свободе печати даже в тех случаях, когда он был жертвою недостойного злоупотребления ею. Эта черта очень редкая, а потому очень ценная, свидетельствующая о высокой культурности Бунге. На словах немногие против свободы печати, но чуть она заденет их действительные или мнимые погрешности или убеждения, сейчас все на дыбы. Цензор Никитенко в «Дневнике» своем упоминает, что все министры в 60-х годах стояли за свободу печати; они просили Валуева только об одном: «оградить их собственное ведомство». И действительно, привычка спокойно выслушивать критику составляет достояние только истинно культурных людей, и в этом отношении Бунге образом своих действий стоит не только выше многих министров (как например, П.А.Валуев, гр. Д.А.Толстой), но и литераторов по профессии, как Катков, который, сам не останавливавшийся ни перед чем в своих наглых нападках, не раз призывал громы цензурные даже на связанную по рукам и ногам провинциальную бесцензурную печать!..
