В отличие от своего великого друга Боткина, который, отдавшись всецело науке, ради нее забывал и себя, и семью, и общество, Белоголовый, будучи идеальным врачом-человеком, первоклассным терапевтом, внимательно следившим за движением науки, вместе с тем всегда был и оставался «мирским» человеком, чутким гражданином, близко принимавшим к сердцу все очередные общественные вопросы, интересы литературы, народного просвещения, культуры и вообще все великие и тяжкие проблемы нашего века.
Начав свою общественную деятельность в разгаре преобразовательной эпохи, Н.А. до конца жизни оставался верен ее освободительному и просветительному знамени. В верности и твердом проведении в жизнь благодных и человечных принципов этой замечательной эпохи Белоголовый никому не уступил бы, не исключая и самых видных официальных деятелей этой эпохи. Едва ли многие путем печати сделали больше для распространения и укрепления идей великих реформ, чем этот лишенный всякой официальной деятельности и публичной трибуны, стойкий, убежденный гражданин, который не только своим правдивым, внушительным и обворожительным, своею искренностью словом всегда умел, кстати, сослужить службу дорогим идеям, но и всею обаятельною личностью и праведною жизнью, даже в мелочах не отступавшего от строгих принципов человечности, был, так сказать, живым воплощением и пропагандою этих облагораживающих идей и принципов человечности. Этот всегда мягкий, до крайности снисходительный человек, готовый за ближнего положить душу, олицетворенный альтруизм делался непримиримым, когда речь заходила о принципах литературной и общественной частности. Дитя цельной героической эпохи, Н.А. более всего чуждался половинчатых людей или так называемых «складных душ», по выражению Салтыкова [517] , старающихся угодить и нашим, и вашим. Как ни велики были у Н.А. любознательность, жажда к известиям об общественной жизни, но он предпочел бы скорее превозмочь свою страстную любознательность, чем, например, сделаться подписчиком, т. е. «соучастником» газеты, хотя бы и богато осведомленной, но не сочувственной для него по направлению. Это был вполне тот «читатель-друг», о котором мечтал Салтыков и который смотрел на подписку, как на своего рода нравственное сочувствие к изданиям, а не как на способ удовлетворения известной привычки-потребности. В наше откровенно-беспринципное время это покажется донкихотством, но да ведь в наше бесподобное практическое время nous avons change tout да, так как нынешними мудрецами доказано как 2x2 = 4, что
Бесплодны все труды и бденья,
Бесплоден слова дар живой,
Бессилен подвиг обличенья,
Безумен всякий честный бой;
Безумна честная отвага
Правдивой юности-и с ней
Безумны все желанья блага,
Святые бредни юных дней!..
Весною 1881 г. по расстроенному здоровью Н.А. должен был покинуть Петербург. Отдав все свои физические и нравственные силы на служение ближнему, он, как все истинные альтруисты, забывал о себе. Убедившись, что расстроенные нервы не позволяют ему отправлять обязанности врача с обычным своим вниманием, рвением и преданностью больным, Н.А. оставил практику и поселился за границею, выбирая большею частию маленькие, но живописные швейцарские города около Лемана.
Но и вдали от родины он жил только ее духовными интересами: он внимательно следил за переживаемыми ею радостными и горестными событиями, всегда окруженный русскими газетами и журналами. В это время, а именно с 1884 г., он сблизился с графом М.Т.Лорис-Меликовым [518] , с которым вполне сходился в своих политических воззрениях. Н.А. изредка посещали друзья из России, где в его скромной квартире швейцарского захолустья [519] в Веве или в Лозанне все дышало просвещенным патриотизмом, неподдельною любовью к родине, где все говорило об исключительной преданности родным интересам русской свободы и просвещения этого не сломившегося под напором торжествующей действительности представителя либеральных принципов великой эпохи. Посильное служение им составляли цель и смысл остатка его жизни.
1892–1894 гг. Н.А. провел в Ницце, в скромном, но известном русском пансионе на вилле «Оазис», где некогда жили Герцен, Салтыков и др. И здесь, в этом царстве изящной неги и аристократического разгула, он успел сделаться средоточием образованных русских людей, живущих не одними интересами «кармана и желудка». Но где бы Н.А. ни находился, у подошвы ли величавого Монблана, на очаровательном ли берегу знаменитого Ниццского залива Ангелов, все помыслы этого подневольного абсентеиста-гражданина были направлены к далекой холодной отчизне и к еще более далекой ледяной родине – Сибири:
