Ведь на свете белом всяких стран довольно,
Где и солнце ярко, где и жить привольно,
Но и там при блеске голубого моря
Наше сердце ноет от тоски и горя,
Что не видят взоры ни берез плакучих,
Ни избушек этих сереньких, как туча,
Что же в них там сердцу дорого и мило,
И какая манит тайная к ним сила!..
Редко когда доносились оттуда, из страны «плакучих берез», до Н.А. радостные вести, но как они его утешали!.. Оптимист в душе, он радовался, как дитя, и небольшому успеху земской школы, и толкам о возрождении женского медицинского образования, и распространению сельских библиотек и другим культурным успехам русского народа [520] . Фанатически веря в свободу и просвещение, самомалейшие проблески распространения его, которому он и скудными своими средствами очень много негласно способствовал, приветствовал Н.А. бодрящим галилеевским: «Е pur si muove», – считая якорем спасения для России возможно широкое распространение в народных массах науки и просвещения.
В годину народного бедствия, посетившего Россию в 1891-92 годах, Н.А. взял на себя тяжелую и неблагодарную инициативу сбора пожертвований в пользу голодающих среди этих пресыщенных бар ниццского сезона, сначала априори не могших допустить возможность голодания вообще и в богатой хлебом России в частности, а потом вскоре совсем охладевших к этому делу, как вещи demodee.
В 1894 г. Н.А. вернулся в Россию, как он выражался, для «медленного умирания». Здесь он поселился в Москве, в том историческом уголке ее, на Маросейке, где в доме Боткина живали Белинский, Грановский и перебывали все более или менее известные московские литераторы сороковых годов. Умирание, к несчастью, началось очень скоро. Слегши в постель в начале 1895 г*> Н.А. более и не вставал. Несмотря на продолжительные ужасающие страдания, Н.А. все время не покидало ясное настроение и невозмутимое спокойствие – как естественная награда честно прожитой трудовой жизни. Он более беспокоился о своих племянниках-сиротах, о ходивших за ним, чем о себе. Во все время болезни он не переставал интересоваться общественными делами. Еще за несколько дней до смерти ему читали последние номера газет и журналов, и официальная весть о предстоящем открытии женского медицинского института едва ли не последний раз оживила радостным блеском его потухавшие добрые глаза. Всего за неделю до смерти он беседовал с сибиряками о делах существующего в Москве общества для пособия учащейся сибирской молодежи и выражал сожаление, что не успел послать решенного пожертвования в 1000 р. в пользу только что учрежденного иркутского общества распространения грамотности среди народа.
Как ни тяжела была для ближайших друзей тяжелая картина медленного угасания этого редкого гуманиста, любвеобильного врача-человека, этого честно пожившего и верно послужившего своей родине деятельного гражданина, но в этой картине неостывавшего, до последнего вздоха, интереса к общественному делу было немало назидательного. Как все цельные люди, носящие на себе отпечаток духовного посвящения от великой освободительной эпохи 60-х годов, Н.А., познавший величайшие в жизни наслаждения – бескорыстную деятельность на поприщах альтруизма и науки, жил и умер, как герой гражданской доблести.
Потеря таких людей особенно чувствительна в наше беспринципное и бесхарактерное время, видевшее столько громких падений и с завистливою грустью взирающее на эту чудную героическую эпоху нашего нравственного возрождения, давшее своим сынам такую мощь и такой крепкий нравственный закал. Невольно скажешь:
Как часто с болью жгучей в сердце
Я близким очи закрывал,
Как часто цвет, лишенный солнца,
При мне печально увядал!
Я видел сломленные дубы
И счастье, смятое грозой…
О! дайте ж мне хоть раз увидеть,
Как тьму сменяет луч дневной!
VIII
Н. В. Стасова † 27 сентября 1895 г
