Эпоха великих реформ. Том 2 полностью

Нынешним «охлажденным умам» не по сердцу эта бьющая ключом энергия жизни, пробудившейся после полувековой спячки. Наши «умники» не прочь подчеркнуть с злорадством тот или другой неудачный штрих этой героической законодательной и общественно-творческой эпопеи, не прочь бросить их благородным литературным деятелям педантический упрек в поспешности, в увлечениях, в «незрелости» [273] . Но где же после этого справедливость? Ведь если эти неутомимые труженики торопились, работали день и ночь, то это было не делом каприза и ветренного увлечения ложными идеями, а сознательного расчета. Они очень хорошо знали, как непродолжительны и непрочны бывают в нашей общественной жизни ясные «дни Аранжуеца», весна либеральных веяний, после обычной продолжительной и суровой зимы, как краткотечны счастливые красные дни прогрессивных веяний и как быстро сменяются они долгими тоскливыми месяцами осенней слякоти и ненастья:

На этот раз против обыкновения выдалась более продолжительная красная весна, и все спешили ею воспользоваться, боясь, как бы не пришлось дело, начатое весною, доделывать в сырые, холодные осенние дни!

Впрочем, может быть тут не было даже какого-нибудь преднамеренного сознательного расчета, а просто бессознательная работа пробудившейся после продолжительной спячки кипучей общественной жизни, в которой:

«Более великого момента, – говорит один из почтенных деятелей этой эпохи, Н. В. Шелгунов, как этот переход от идей крепостного права и служилого государства к идее нового государства, в нашей истории не было, да, пожалуй, и не будет; но мы, современники этого перелома, стремились к личной и общественной свободе и работали только для нее; конечно, не имея времени думать, делаем ли что-нибудь великое или невеликое, мы просто стремились к простору, и каждый освобождался, где и как он мог, и от чего ему было нужно» [274] .

Это было какое-то стихийное увлечение, какое-то неотразимое действие неизвестно откуда нахлынувших волн тепла и света, глубоко и сильно отозвавшихся и навсегда восприимчивой душе пылкой молодежи, и на охлажденной годами старости. Студент ли в новой обстановке воскресной школы, поучающий народ, цензор ли в своем кабинете, прилагающий свой старый устав о цензуре (помещенный в своде законов, как будто на смех, между уставами о беглых и уст. о пред. преступлений!), ясно чувствовали веяние нового времени, повелительно требовавшего изменения старозаветных приемов суждения и действия. Гений свободы и гуманности, витавший в то время над этою страною, производил разительные перемены, которые можно было бы принять за сказки, если бы еще не были живы свидетели и очевидцы их. Старые законы о цензуре словно замерли, загипнотизированные чарами нового духа времени; даже сами плеть и розга, кажется, не так жестоко и самоуверенно выполняли свою провиденциальную функцию. Все почувствовали какой-то необыкновенный приток сил и подъем духа, потребность жить , т. е. мыслить, говорить и действовать, чуть не совершать подвиги. «В том, что после Севастополя все очнулись, – говорит тот же автор, – все стали думать и всеми овладело критическое настроение, заключается разгадка мистического секрета 60-х годов: все— вот секрет того времени и секрет успеха всех реформ». Все честные люди как-то выросли в своих и чужих глазах. Вчерашний пигмей, разночинец, малодушный, неуверенный в себе «лишний человек», сегодня ощущал какой-то приток богатырской мощи, словно Илья Муромец, собиравшийся на подвиг после того, как сиднем сидел он тридцать лет и три года!