Весьма обидное для русского самолюбия, но совершенно справедливое замечание Карамзина о том, что у русского человека как такового нет и не может быть никаких «прав», получало в Высочайшем Манифесте 19 февраля, провозглашавшем право на свободный труд, первое торжественное опровержение. «Уважение к достоинству человека и христианская любовь», как сказано в Манифесте, побудили даровать русскому человеку первейшее из прав – право на личную свободу и свободный труд.
Уважение к человеческому достоинству! свободный труд! – как странно звучат эти слова в 1861 г., когда не далее как за три года перед тем, в конце 1857 г., запрещено было говорить об освобождении крестьян в печати!
Уничтожение рабства и провозглашение прав свободной личности делали неизбежным пересмотр всех институтов и учреждений, с ним связанных, на нем основанных, и прежде всего учреждений судебных. Об этом категорически заявлялось во всеподданнейшем адресе знаменитых «пяти» дворянских депутатов 1858 г., составленном известным деятелем крестьянской реформы А. М. Унковским (см. гл. II, § 2). Эта же мысль проводилась в 1859 г. в ряде дворянских адресов Тверской, Ярославской и др. губерний, которые единодушно домогались гарантий личности, утверждения на место произвола закона, учреждения в этих видах независимой судебной власти и суда присяжных. Но замечательно, что до освобождения крестьян все эти просьбы оставлялись без удовлетворения, и просители подвергались большим или меньшим неприятностям, начиная от выговора и кончая полицейским надзором и административною высылкою.
Но с конца 1861 г. замечается, благодаря освобождению крестьян, резкий поворот в направлении работ по судебной реформе. Тогда как в 1858 г. объявлено было Государственному совету Высочайшее повеление отнюдь не касаться вопросов об адвокатуре, суде присяжных и заниматься Блудовскими проектами о частичных преобразованиях, в 1862 г. Блудов вовсе отстраняется от дела, и на место его выступает поборник либеральных основ судебной реформы, кн. П. П. Гагарин. Вслед за этим приглашаются для разработки ее не чиновники по соображениям табели о рангах и продолжительности сидения на месте, а
Это знаменитое высочайшее повеление составляет эпоху в истории развития русского законодательства и русской юридической мысли. Магическая формула была произнесена! Клятва, лежавшая на науке, была снята! Открыт был, наконец, доступ к той европейской науке, которая развилась в Европе под влиянием философских идей XVIII столетия и либеральных доктрин начала XIX столетия, и которая у нас так долго хранилась за семью печатями от нескромных взоров публики. Правда, лет за сто перед тем венценосная прогрессистка (ставшая потом либеральною крепостницею), ученицаБеккарии, Монтескье, Вольтера, сделала было попытку приобщить эту страну к плодам передовой европейской мысли, но, как известно, попытка имела только характер блестящего фейерверка и не оставила в жизни прочных следов.
И вот теперь не только разрешалось, но прямо предписывалось черпать свободно из этого живого источника, из этой запретной сокровищницы европейского ума и опыта. Легко представить себе, как должны были быть смущены ортодоксальные представители нашей старой университетской науки, обязанные не только за страх, но и за совесть петь с университетской кафедры дифирамбы кнуту (см. главу III), нашему инквизиционному старому процессу с его канцелярскою тайною и бумажным делопроизводством [280] . Едва они стали приспособляться к новым требованиям духа времени, едва они стали заменять в своих старых тетрадках восторженные похвалы канцелярской тайне скромным и нерешительным указанием на достоинство нового гласного суда, как быстро следовавшие друг за другом события еще более изумили наших старых юристов и порадовали новых.
