Эпоха великих реформ. Том 2 полностью

В это благодатное время минувшего просветления свершилось чудо: размягчились, хоть ненадолго, даже сердца рабовладельцев по отношению к «хамам» [275] . Дивное, светлое время! – на которое нашему поколению лишь издали приходится любоваться с восторгом, смешанным с завистью, с таким же завистливым восторгом, с каким мы смотрим на окруженные лучезарным блеском эпохи пробуждения человеческого духа в XVI и XVIII столетиях. «Дух человека пробуждается, становится весело и ясно жить», – восклицает могучий боец за человеческий дух, автор Epistolae obscurorum virorum, знаменитый гуманист Ульрих Гуттен. Такие же возгласы слышались и в эпоху нашего возрождения. «Новым духом веет, новое время настало», – говорил 28 декабря 1857 г. при громе рукоплесканий публицист Н. Ф. Павлов на общественном обеде, устроенном в Москве по инициативе редакции «Русского Вестника » [276] . «Мы стоим, – говорил один из членов ее, Н. А. Любимов, в Татьянин день 1858 г. на Парижском банкете, – при дверях светлой эпохи оживления мысли, когда слышится голос, высказывающий нужды, потребности, желания общества; эпохи, когда начинающаяся гласность не нравится только тем, кто боится света, когда все жаждет света» [277] .

«Если у меня, старика, у которого нет будущего, – говорил покойный Шелгунов, – бывают еще теплые и светлые минуты, то только в воспоминаниях о людях 60-х годов» [278] .

Нам непонятна, нам чужда эта светлая эпоха идеалов, эпоха либерализма и гуманизма, появившаяся и исчезнувшая, как метеор или как та комета, которая появилась в год нарождения на Руси свободы. Нам непонятно то сердечное умиление, с которым вспоминают эту героическую эпоху счастливцы, жившие и действовавшие в это славное время.

С открытыми глазами мы потеряли способность духовного зрения, способность отличать свет от тьмы:

Или, как характеризовал современность в своем гражданском вопле наш поэт-гражданин:

III

Не подумайте, мм. гг., что я дерзнул взять на себя непосильную мне задачу представить вам полную картину этого беспримерного в России общественного подъема и литературного движения, благодаря которым вызваны в жизни были наши либеральные реформы. Для моей цели, для установления связи между ними и возникновением Московского юридического общества достаточно отметить два-три крупных явления этой величавой эпохи, могущие дать ключ к уразумению этой связи.

На первом месте я, конечно, должен отметить великий законодательный акт 19 февраля, прозвучавший как возвышающий душу благовест над этою страною, исполнивший надеждами все забитое, приниженное и обиженное и смутивший все, строящее свое благополучие на вековой рутине, застарелой неправде, на привилегии и эксплуатации. Падение крепостного права, этого краеугольного камня дореформенного строя жизни, делало возможными и неизбежными реформы не только во всех отраслях управления, но и во всем миросозерцании или, как выражалась Екатерина II, умоначертании народа и общества.

«Крепостное право, – говорит наш маститый публицист-сатирик, – проникало не только в отношения между поместным дворянином и подневольною массою, но и во все вообще формы общежития , одинаково втягивая все сословия (привилегированные и непривилегированные) в омут унизительного бесправия , всевозможных изворотов лукавства и страха перед перспективою быть ежечасно задавленным. С недоумением спрашиваешь себя, – пишет Щедрин, – как могли жить люди, не имея ни в настоящем, ни в будущем иных воспоминаний и перспектив, кроме мучительного бесправия, бесконечных терзаний поруганного и ниоткуда не защищенного существования? – и к удивлению отвечаешь: —однако ж жили» [279] .

Да, жили, но, наконец, невмоготу стала эта, основанная на бесправии и насилии, постылая жизнь, эта, по выражению того же сатирика, «обеспеченная необеспеченность», и гуманно-освободительное движение, медленно проникавшее к нам из Европы, смыло, наконец, благодаря настойчивости немногочисленной либеральной интеллигенции, это трехвековое позорное пятно.