Опубликование Основных Положений в Собрании узаконений было первым актом прямого официального обращения к публицистам и юристам, к представителям науки и опыта, с приглашением принять участие в законодательных работах. Этот факт имел громадное историческое значение как для печати, науки, так и для общественного развития вообще. Он впервые, можно сказать, производил секуляризацию законодательной деятельности и открыто признавал значение публицистики. В силу закона и установившихся традиций законодательные канцелярии должны были дотоле с особенным тщанием оберегать законодательные предначертания от нескромных взглядов публики. Они должны были наблюдать денно и нощно, чтобы законопроекты безмятежно совершали свое течение в дебрях канцелярской тайны и отнюдь не приходили в соприкосновение с тем profanum vulgus, для которого они предназначались, ранее появления на свет во всеоружии властного повеления, подлежащего безмолвному и беспрекословному исполнению. Словом, законодательная деятельность была совершенно изолированным от жизни миром, который был одинаково сокрыт как для праздного любопытства, так и для серьезной любознательности и просвещенного общественного мнения. Весьма наглядно охарактеризовано такое состояние обязательного всеобщего молчания в одной из статей М. Н. Каткова. «Бывают времена [282] в народной жизни, – писал он в 1863 году, – когда правительство принимает характер диктатуры. При правильном ходе такой системы совершенно последовательно принимают меры к тому, чтобы никакого общественного мнения не было. Политическая печать при диктаторском управлении существовать не может. Никакого мнения о действиях власти, о началах, которыми она руководствуется, об учреждениях, которые она создает, о законах, которые она обнародывает, не только порицательно, но и одобрительно не должно высказываться. Никому при этой системе не дозволяется принимать участия в деле общего интереса, и общего дела между людьми не допускается. Люди разрознены, общественных сил нет, и нет общественного мнения. О всех предметах общего интереса должны исключительно заботиться официальные люди, взятые, как рекруты, из общества и отделенные от него особою, совершенно замкнутою правительственною организациею, как опричниной».
Такова была дореформенная организация.
Обнародование Основных Положений 1862 года было явлением, указывавшим на наступление другого времени, времени, когда, говоря словами того же публициста, «обществу дается голос в делах общего интереса, когда каждому дозволяется заявлять участие в интересах своего отечества, когда допускается свобода в выражении мнения о предметах политического, нравственного и религиозного свойства, когда печать получает и может иметь влияние, когда пробуждаются и даже призываются к деятельности общественные силы».
И такое именно время настало в 60-х годах!
Вот каково было значение этого, на вид скромного, но по существу очень важного мероприятия – распубликования Основных Положений для обсуждения. Это был первый (участие дворян во время крестьянской реформы имело более сословный, чем общегосударственный характер, а опубликование Основных Положений земской реформы вследствие ее паллиативности не произвело никакого впечатления), хотя и скромный, но для всех очевидный акт признания и значения общественного мнения, юридической науки и публицистики. Если прибавить к сказанному, что этот акт уважения и доверия к свободным общественным силам давал право надеяться, что при дальнейшем движении судебной реформы будет допущено и содействие земства, на что намекал «День» Аксакова [283] , то легко представить себе, какие радужные и бодрящие перспективы открывались для общественной самостоятельности.
V
Если таково было значение опубликования Основных Начал для русской интеллигенции вообще, то легко догадаться, с каким восторгом и радостным увлечением встречали этот шаг русские юристы. Указанное выше Высочайшее повеление 1862 г. официально признавало значение юридической мысли. Обнародование Основных Положений официально разрешало юристам, даже требовало от них не боготворения, а критического отношения к предположениям правительства и свободного высказывания своих суждений и взглядов, строжайше воспрещенного еще указом 2 ноября 1852 г. (см. главу XVIII). Русский юрист, для которого критика закона и намерений правительства на основании указаний европейской науки и опыта была запретным плодом, впервые почувствовал себя свободным от цензурных начальственных стеснений. Едва верил своим глазам и ушам русский юрист, так долго испытавший гнет и стеснение, шаг за шагом долженствовавший отвоевывать у цензуры каждое свое слово, каждую свежую мысль.
