Большие журналы наши не живучи, и из нынешних наших так называемых толстых журналов ни один [286] не может соперничать с «Вестником Европы » относительно старшинства. Знаменитых же ветеранов – «Современника», «Отечественных Записок» — давно уже нет на свете. Двадцатипятилетняя годовщина почтенного петербургского журнала составляет крупное и отрадное явление в общественной жизни ввиду того выдающегося положения, которое он с самого начала занял в современной русской журналистике, где он ныне занимает, по общему признанию, исключительное, первенствующее место не только по возрасту, но также по влиянию и нравственному авторитету. Верность принципам, живая отзывчивость на вопросы дня, всегда серьезное отношение к ним, спокойный, исполненный достоинства тон, добросовестное и неизменно приличное отношение даже к самым недобросовестным и нечистоплотным литературным противникам – таковы всем известные качества этого журнала, стяжавшие ему громкую и прочную известность и сочувствие среди весьма значительного круга читателей, а также общее уважение не только среди друзей, но и врагов. Здесь не место делать общий обзор и подводить итоги истекшей двадцатипятилетней плодотворной деятельности петербургского журнала: для этого пришлось бы коснуться истории русской общественной мысли за истекшее двадцатипятилетие. Ограничимся только указанием того исторического момента и тех исторических обстоятельств, при которых появилась первая книга «Вестника Европы », и той задачи и публицистической программы, которую он взялся выполнить на своей исторической чреде.
I
Если сравнить первую книгу за первый год «Вестника Европы » с теперешними ее книгами, то различие окажется немалое. За той же традиционной обложкой кирпично-красного цвета с порталом-виньеткою, составленною Шарлеманом, мы находим том, по объему и содержанию сильно отличающийся от нынешних книг «Вестника Европы». Вы имеете пред собою большой том в 40–41 лист, выходящий, наподобие некоторых английских обозрений, не ежемесячно, а по четвертям, т. е. по четырем временам года, приблизительно около g числа. Еще больше бросается в глаза различие при сравнении содержания книг. Вот, например, содержание первой мартовской книги 1866 г.: «Смутное время» Н. И. Костомарова, «Первая эпоха преобразований Александра I» М. М. Богдановича, «Русская колонизация в Северо-Западном крае» С. В. Ешевског, «Средневековой историк и отношение его к своему обществу» М. М. Стасюлевича, «Пугачевщина» Д. Л. Мордовцева, «Ломоносов и реформа Петра» О. Ф. Миллера, новейшая история Австрии, литературная хроника – обзор книг и статей по русской истории за 1865 г., педагогическая хроник, историческая хроника, земское обозрение Н.Ф. Крузе, экономическое обозрение М. Н. Колюпанова, иностранное обозрение, новости исторической сцены П. В. Анненкова и, наконец, археологическая заметка о постановке «Рогнеды» В. В. Стасова.
В том же духе были составлены и другие книги. Таким образом исключались поэзия, беллетристика (кроме исторических романов), естествознание, и журнал носил характер специально историко-политического и даже, скорее, чисто исторического издания.
Само собою разумеется, такое содержание книги не могло быть и не было делом случая, а являлось результатом сознательно принятой программы. Ключом к ней были две даты, поставленные на фронтисписе обложки нового журнала —1802 и 1866 гг. Первая дата указывала на год основания Н. М. Карамзиным журнала «Вестника Европы », вторая – на год возрождения его. Этими двумя числами обозначались некоторым образом характер, направление и маршрут журнала. «Прежде всего мы желали бы, – заявляла редакция, – самым выбором такого названия почтить память нашего достойнейшего историка в тот год, когда время открытия нового исторического журнала совпадает с первым столетним юбилеем его рождения. Таким образом, возобновляемый ныне «Вестник Европы» вступит в [287] Тридцатый [288] год своего существования, но будет действовать по своей программе, которая хотя и отступает от первоначальной его задачи, как журнал главным образом политического, но зато, может быть, ближе подойдет к настоящему значению самого своего основателя, который, оказав сначала России услугу как публицист, приобрел потом бессмертие как историк. Н. М. Карамзин перешел скоро от политики к исторической науке; пусть же последует теперь за своим основателем в ту же область и самый его журнал, посвящаемый ныне историко-политическим наукам, как главной основе всякой политики» [289] .
