– Элан снова погрузилась в тоску, но на сей раз Этон не сдался. Кроме того, он отказался вступать с ней в очередной союз, ибо не хотел создавать новых бессмертных. Одинокая и охваченная яростью, Элан придумала план. Пока Этон спал, она украла пять его зубов и посадила их в свою почву. Из них родились эсиры: Турин, Трилос, Феррол, Дроум и Мари. Узнав об эсирах, Этон рассвирепел. Элан умоляла его не отправлять новых детей в Бездну. К счастью для них – и для нас, – он не стал этого делать. По крайней мере, сразу. Этон обнаружил, что Пятеро совершенно не похожи на тифонов. Возможно, следуя советам матери, эсиры относились к Этону с уважением и участием. Впрочем, это почти ничего им не дало. Этон отказывался нарушить свою клятву о том, что больше ни один бессмертный не встанет между ним и его супругой. Они заключили соглашение. Элан увеличила Пайр и создала хороший дом для своих детей. Потомство Элан могло счастливо жить с ней, пока не придет их время, а затем потомство Этона должно было переселиться в Пайр, тюрьму под замком, ключ от которого он хранил у себя. Таков был уговор, но, как всегда бывает, что-то пошло не так. Неприятности начались, когда Турин, старший из эсиров, заболел. Пришло его время умереть и переселиться в Пайр, но…
Дверь в покои Беатрис распахнулась, и вошел Мидеон в сопровождении свиты, которая несла в руках доспехи. С ними были Роан, Тресса и Дождь. Брин их едва узнала. С головы до ног они были одеты в броню из сияющих листов бронзы, на первый взгляд слишком замысловатых. Тэш учил Брин, что доспехи должны быть гладкими и не иметь ничего лишнего, за что мог бы зацепиться меч; эти же облачения выглядели на редкость вычурно. Шлем Роан украшало длинное алое перо не знакомой Брин птицы, возвышавшееся на несколько футов у нее над головой. Грудь Дождя покрывала каплевидная чешуя внахлест. Сапоги у обоих доходили до колен.
Казалось, будто из земли поднимается золотистый плющ и оплетает их ноги. Оба выглядели более рослыми. Даже без шлема с плюмажем Роан, от природы крошечного роста, казалась на два фута выше. А ее руки в блестящих металлических перчатках выглядели вдвое больше рук Брин. Застенчивая женщина, склонная жевать прядь волос и бормотать себе под нос, превратилась в героиню эпических сказаний.
Глядя на них с раскрытым ртом, Брин поняла, что Альберих Берлинг – воистину гениальный мастер.
– Пресвятая мать Феррола! – воскликнула Имали.
Она бросила плащ на каменную скамью и промахнулась. Он кучей упал на пол.
– Не время произносить имя господа всуе, – сказал Волхорик.
Он на мгновение замер, уставившись на брошенный плащ с гримасой такого отвращения, будто перед ним лежал труп.
– Я этого и не делала, – возразила Имали. – Я произнесла всуе имя матери Феррола.
– У Феррола нет матери, – огрызнулся верховный жрец.
Имали небрежно махнула рукой:
– Ну, стало быть, никакого вреда.
Подойдя к саркофагу Гилиндоры Фэйн, она склонила голову. Волхорик, наверное, решил, что она молится прародительнице или еще что-нибудь в этом роде. Имали просто нужно было отдышаться. Она уже немолода, а старушка Гилиндора как раз тут.
Следующим вошел Нэнагал. Он был бледен и левой рукой сжимал правую.
– Думал, он нас прямо там и убьет.
Имали подчеркивала, насколько важно не идти из дворца сразу в гробницу. Вряд ли кто-то мог на них донести, однако она не хотела, чтобы в старый некрополь выстроилась очередь. Они собирались здесь как раз для того, чтобы не привлекать внимания, но нельзя было бы не заметить, что все они средь бела дня явились сюда одновременно. Имали пришлось подбирать заговорщиков не по их положению и влиятельности, а по умению скрываться. Возможно, она еще пожалеет об этом, но если пожалеет она, то остальные и подавно. Эта мысль ее слегка утешала.
Нэнагал снял плащ, аккуратно сложил его и положил на скамейку.
– Ну и вспотел же я! На мне вся одежда мокрая. Еще час в той комнате с фэйном, и, клянусь, я бы, наверное, вообще растаял. Знаете, я все думал о Зефироне.
Имали промолчала, хотя тоже вспомнила того, кто бросил Лотиану вызов, не говоря уже о тех Серых Плащах, которым не довелось пережить устроенный ими мятеж.
