Он повторял это снова и снова, лежа на кровати и крепко сжимая кулаками покрывало.
Синна права. Трейя для него как…
Мовиндьюле сел.
Взгляд Мовиндьюле упал туда, где стояла Трейя. Он вспомнил, как она зажала рот руками, не давая вырваться словам.
Мовиндьюле увидел его на скамейке в Саду напротив Двери. Это с ним принц разговаривал много лет назад. То ли он вернулся, то ли вообще не уходил. Непонятно. Мовиндьюле не помнил, когда в последний раз заглядывал в этот уголок Сада. Наверное, с тех пор прошло много лет. Мовиндьюле почти не сомневался, что это тот же тип. Не могло же в Эстрамнадоне быть два таких, одинаковых. Только жрецы превозмогали холод, чтобы понаблюдать за Дверью, а они всегда одевались опрятно. У типа на скамейке были спутанные, нечесаные волосы и грязный плащ, к тому же не плотный зимний, а по-летнему легкий.
После встречи с Синной и Вэсеком Мовиндьюле решил прогуляться. Если Трейю убьют, он не услышит ее криков. Обычно он не выходил в холодную погоду. Медленно и очень долго он искал зимний плащ, а выйдя на улицу и получив первый удар ледяного ветра в лицо, решил быстренько пройтись по Саду, мимо Айрентенона, обогнуть площадь Флорелла и вернуться во дворец. На прогулку ушло бы меньше часа, но даже это начинало казаться авантюрой.
Медленно проходя мимо Двери, он думал о том, что, возможно, проще выдержать крики, чем перебороть холод. И тут бродяга на скамейке заговорил:
– Ее не убьют.
– Прошу прощения? – Мовиндьюле все-таки остановился, раздраженный тем, что этот тип счел допустимым обращаться к…
– Знаешь, твой отец не трус.
– Что, прости? – Мовиндьюле не видел необходимости извиняться, но слова оборванца озадачили его. Они прозвучали как оскорбление, и легкое раздражение грозило вот-вот обернуться гневом. – Кто…
– Дело не в том, что твой отец хочет избежать ответственности за убийство тех, кого любит. Совсем не в этом. Просто на самом деле Лотиан вообще никого не любит. Не огорчайся. Ты не виноват. Это его недостаток, а не твой. Что до друзей, благодаря долгой – хоть и не бесконечной – жизни фрэи то появляются в жизни друг друга, то исчезают. Почти как пушинки одуванчика на ветру. Страсть быстро сгорает. Проходит время, и ты начинаешь видеть привязанность такой, какая она есть – или какой ты ее
Вопреки сомнениям Мовиндьюле подошел к незнакомцу, сидевшему на заснеженной скамейке.
– Ты со мной уже один раз говорил. Теперь я вспомнил тот разговор. Ты нес какую-то чушь про ненависть и месть. Кто ты такой? – спросил Мовиндьюле, сложив руки с видом явного неодобрения.
Незнакомец то ли не заметил осуждения принца, то ли просто не обратил на него внимания. Очевидно, ему на многое было наплевать: например, на то, что наступила зима или что чистоплотность есть добродетель.
– Ты не хочешь этого знать, – продолжал незнакомец. – На самом деле, тебе это неинтересно. Ты просто хочешь, чтобы я оставил тебя в покое. Ты всего лишь вышел прогуляться, хотел какое-то время побыть вне стен дворца. Так и устроена жизнь. Пока идешь по ней, не видишь, как навстречу тебе мчатся важные события. Не замечаешь их, пока они не станут прошлым. Мы всегда видим их, когда оглядываемся, и не замечаем, когда они перед нами, из-за чего перспектива искажается. Задним числом все выглядит совершенно иначе в прекрасном ореоле прошлого. Позднее все кажется больше, очевиднее, и мы думаем:
– Нет! – вскричал Мовиндьюле. – Но ты прав: я не хочу с тобой разговаривать.
Он отвернулся и зашагал было прочь, как вдруг что-то ударило его в спину. Развернувшись, он увидел, что тип на скамейке широко улыбается. На земле что-то лежало. Что-то маленькое и красное валялось на тонком слое снега у его ног.
Мовиндьюле наклонился и поднял ее. Ягода выглядела свежей, спелой, безупречной.
– Джерид научил тебя подслушивать на расстоянии с помощью Искусства. В будущем тебе это умение пригодится, но это не все, что тебе нужно. В твоих интересах познать Истину.
Мовиндьюле посмотрел на него поверх клубники:
– Ты очень странный.
