Она подтянулась еще на два фута и обнаружила нечто, что попадалось все реже: выступ. Брин не стала здесь останавливаться. Занимавшие ее размышления помогали забыть о трудностях подъема. Не в силах распутать клубок тайн Малькольма, она снова сосредоточила внимание на Трилосе и его записях о Рили.
Десятки табличек были заполнены незначительными подробностями об этой женщине, а еще больше – посвящены его любви к ней. Он описывал, как одна улыбка Мьюриэл способна стереть целый день несчастий. Как от вида слез в ее глазах ему становилось физически плохо. Ни одна мелочь не казалась малозначимой. Он вылил на таблички все свои чувства… но зачем? Брин чувствовала, что упустила что-то важное.
Покалывание в онемевших пальцах снова начало причинять Брин неимоверные страдания, и она решила передохнуть даже без выступа. Усталость духа выражалась в болезненности рук, дрожавших, когда она подтягивалась, и ватных ногах, не дававших как следует оттолкнуться. Вес продолжал увеличиваться, а исходивший от нее свет стал вполовину менее ярким. Наверное, Гиффорд сейчас светился ярче.
Воздух задрожал, застав Брин врасплох. Она осмотрелась.
За время пребывания в Пайре она ни разу не ощутила даже слабого дуновения.
Брин вцепилась в камень и всем телом прижалась к колонне. Проносившийся мимо ветер трепал ее волосы, но не мог подхватить и унести ее. Тогда он вцепился в нее ледяными пальцами, пытаясь оторвать от колонны и дергая то в одну сторону, то в другую.
Брин чуть сдвинулась, пытаясь перебраться на подветренную сторону, но ветер, вовсе не похожий на обычный шквал, преследовал ее, вонзая когти все глубже. Она прильнула к камню. От беспощадных ледяных порывов пальцы у нее покрылись инеем. Брин прижалась щекой к поверхности колонны. Все тело дрожало от напряжения и бессилия.
Она искала, за что бы еще ухватиться. Необходимо было двигаться вверх, ибо свет ее тускнел все быстрее и уже напоминал одинокий мерцающий огонек свечи.
Ее все больше охватывало чувство безысходности, забиравшее последние силы.
Зажмурившись, она боролась с нараставшей слабостью. И тут вспомнила:
Ветер выл и метался и едва не сорвал ее с колонны. Она подвинулась, обнаружив место получше, выступ побольше. Бесполезно. Брин чувствовала, как слабеют мышцы. Скоро у нее не останется сил держаться. Скоро ей придется сдаться.
– Простите меня, – воскликнула она, но ветер украл даже ее слова.
Неудача была мощным ударом, но осознание того, что она убедила Тэша умереть просто так, жгло гораздо больнее.
Тяжесть давила сильнее, чем когда-либо. Свет стал угрожающе блеклым. Горечь от неудачи душила ее, угрызения совести будто обрели плоть.
Поскользнувшись, Брин вскрикнула и попыталась уцепиться за камень. Руки пронзила страшная боль. Задыхаясь от страха, она тяжело дышала, уткнувшись лицом в колонну. Болтавшаяся в воздухе нога отяжелела так, словно к ней привязали неподъемную гирю. Подтянуть ее не было никаких сил.
Брин сосредоточилась на этой мысли. Должна же быть какая-то зацепка, которую она могла бы использовать.
Между двумя верхними передними зубами у нее щель, через которую она может издавать пронзительный свист, но считает это неприличным. В верхней части левого уха у нее заметное пятнышко.
Он писал так, словно хотел сохранить в памяти даже самую незначительную мелочь. Трилос записывал свои воспоминания – создавал собственную «Книгу Брин». Он действовал как Хранитель – но не истории народа и его деяний. Он записывал все о той, которую любил. Зачем?
