Эра смерти. Эра империи полностью

– Как… как ты это сделал? – Ирония собственного вопроса заставила ее прибавить: – То есть я знаю как, но что ты использовал для того, чтобы коснуться глубинных струн? Должно быть, ты принес в жертву кого-то важного, но разве ты был не один?

– Сомневаюсь, что ты осознаешь хотя бы половину того, о чем спрашиваешь. – Лицо его помрачнело, и он снова сосредоточил взгляд на двери. Некоторое время он молчал, потом проговорил: – Я был не один. У меня были воспоминания.

– Ты принес в жертву воспоминания? Как?

– Их просто стираешь, как и все остальное. Струны творения могут и уничтожать, и созидать. Ты вытягиваешь нити и меняешь узор плетения, которое делает тебя тем, кто ты есть.

– И этого достаточно?

Он бросил на нее удивленный, даже ошеломленный взгляд.

– Принести в жертву жизнь любимого – ужасно, но его частица продолжает жить в твоей памяти. Ты по-прежнему можешь говорить с ним, делиться историями с другими, а иногда он навещает тебя во сне. В эти благословенные минуты тебе кажется, что он снова с тобой. Но, если убрать воспоминания, исчезнет все. Потом уже не больно, но само действие чудовищно. Ты убиваешь не того, кого любишь; ты убиваешь свою любовь к нему. Поскольку любовь – один из сильнейших элементов во вселенной, уничтожить ее – это как… Да, этого более чем достаточно.

– Какое воспоминание ты стер?

Он грустно рассмеялся:

– Откуда мне знать? – Он отвлекся от Двери, прогоняя невеселые мысли. – Должен сказать, на меня произвело впечатление, что тебе удалось победить моего стража. Выглядел он жутко.

– Это было не…

Она собиралась сказать «нелегко», но не смогла. Подобрать другое слово у нее не получилось. Все, что приходило на ум, обесценивало ужас, через который она прошла, двойные кошмары, мучившие ее до сих пор. Она задумалась, должна ли ненавидеть этого мужчину. Он создал тварь, и из-за этого ей пришлось…

Нет, я не могу перекладывать вину на чужие плечи. Минну убила я, а не кто-то другой. Мне с этим жить. Воспоминание приносит боль, но все же… он прав, по крайней мере, я ее помню.

– Не важно, – отмахнулся мужчина в капюшоне. – Я понимаю. Когда приходит время, все мы делаем то, что должны, и надеемся, что в конце концов все обернется так, что наши жертвы будут не напрасны. Но будущее непостоянно, и никогда не знаешь, что оно принесет.

Сури кивнула.

– Ты не спросила, кто я такой.

– А надо?

Он пожал плечами:

– Большинство спрашивает.

– И что ты им говоришь?

– Называю имя, которое ничего не значит.

– Ты – Древний.

Он задумался и кивнул, выпятив нижнюю губу, будто оценивая утверждение.

– Наверное, так и есть. Я стар, и я такой один.

Больше он ничего не добавил, и Сури пошла прочь. Помедлив, бросила взгляд на Дверь.

– Ты уже давно ждешь, когда откроется эта Дверь?

– Да.

– Что будешь делать, когда это произойдет?

На его губах появилась улыбка, и мужчина на скамейке тихо рассмеялся:

– Войду.

Добравшись до вершины колонны и вновь очутившись под туманным серым небом, Брин увидела, что мост через Бездну и правда разрушен. Это не должно было ее удивить. Не то чтобы она сомневалась в рассказе Тэша, но зрелище поразило ее.

Не было ничего удивительного и в том, что войска, королева, банкоры и дракон тоже исчезли. Не сказать, чтобы их отсутствие разочаровало Брин.

Наверняка к тому месту, где она сейчас стояла, не раз подходили и другие – когда здесь был мост, – но, будучи первой, кто поднялся сюда из Бездны, она считала, что оно в некотором роде принадлежит ей. Как великий исследователь-первопроходец, она официально дала ему имя – Столп утраченного сожаления, – решив, что по праву заслуживает этой привилегии.

Любой из обитателей Нифрэла назвал бы его в свою честь. Фенелия права. Мне тут не место.

Пустынный, потрескавшийся ландшафт Нифрэла не тревожило ничье присутствие. Ни одна душа не ждала их; никто не надеялся на их возвращение.

Какой в этом смысл? Из Бездны никто не возвращается.