Впервые Мовиндьюле вошел в Айрентенон младшим советником, затем старшим членом Аквилы, а позднее бывшим советником. Теперь же он прибыл в древний зал потенциальным предателем. Рядом с ним была Макарета, и он остро почувствовал, что уже проходил через нечто подобное.
Они стояли в дверях, купаясь в теплом свете ночных жаровен. Мовиндьюле никогда не бывал здесь ночью. Повернувшись, он увидел луну, ронявшую холодный свет на присыпанный снегом мрамор у входа. На другой стороне долины на холме возвышался погруженный во мрак дворец. Считалось, что Айрентенон был якобы построен на той же высоте, что и Тэлвара. Мовиндьюле всегда опровергал это утверждение, но сейчас его правдивость казалась вполне обоснованной.
– Все будет хорошо, – прошептала ему на ухо Макарета. – Вот увидишь.
Хотелось бы ей верить, но ведь когда-то она его обманула…
Нет, не обманула, а просто не все ему рассказала. В некотором роде оба они заблуждались, оба были жертвами. Однако жизнь их складывалась по-разному. Пока он ночевал в Тэлваре и пировал, она выживала, питаясь объедками, и спала где придется – в лесу, под мостами и в погребах.
Макарета рассказала ему, в какой кошмар превратилась ее жизнь после неудавшегося восстания. Она не просила ни жалости, ни сочувствия, но в открытую говорила о том, как голодала, притворяясь гвидраем, ела засиженный мухами мусор и одевалась в лохмотья, потому что слишком боялась применить Искусство, ведь через него ее могли выследить. Несколько раз она едва не погибла. В подробности о тех временах она не вдавалась, сказала только, что приходилось идти на отчаянный риск.
Самым опасным был момент, когда она открылась тому, кто, как она надеялась, мог проявить сочувствие. Это было ужасно, ибо она знала: на кону ее жизнь. Макарета считала, что преимущество не на ее стороне, но понимала, что выбора у нее нет. Следующим шагом стало бы самоубийство, значит, выжить у нее был один шанс из трех. Либо ее спасут, либо выдадут властям, либо она покончит с собой. К счастью, она сделала верную ставку. Макарета не сказала, кто ее таинственный благодетель, но Мовиндьюле надеялся в недалеком будущем встретиться с ее покровителем.
Мовиндьюле вообразил ее одну на улице, представил, как она пряталась, дрожала от страха и питалась тем, что второпях ухватила в грязной мусорной яме. Как жаль, что она не пришла к нему раньше. Он бы хотел быть тем, к кому она обратилась, когда пошла на такой отчаянный риск. Он бы хотел смыть грязь с ее лица и вернуть ему совершенство. Но она все-таки пришла.
Этой ночью Мовиндьюле надел тяжелый черный плащ. Обычно тот висел в глубине шкафа, поскольку в такой холод принц никогда не выходил на улицу. Плащ стал последней защитой в самые холодные дни. Четыре слоя плотной шерсти, крепко подпоясанные кожаным поясом. Принц накинул объемный капюшон, и его голова словно оказалась в крошечной пещере. Несмотря на мороз, продолжал кружить снег. Мовиндьюле дрожал. Глаза слезились, щеки горели от ветра, но рука, которой он держал руку Макареты, вспотела.
Собравшаяся в зале толпа удивила Мовиндьюле. Он предполагал, что там будет четверо или пятеро незнакомых лиц, может, еще какой-нибудь миралиит-отступник, скрывавшийся от гнева фэйна. Увиденного он точно не ожидал.
Собралась почти вся Аквила.
Четверо советников: Нэнагал из сословия эйливин, Волхорик из умалинов, Эрмон из гвидраев и Осла, недавно назначенная старшим советником от племени асендвэйр, – занимали обычные места. Позади в нижнем ряду собрались родные и друзья членов Аквилы, а младших советников не было. В центре зала, на месте, которое должно было принадлежать фэйну, восседала куратор Имали, представлявшая сословие нилинд. Пустовало только место миралиита Видара. Он все еще обучал владеющих Искусством на передовой в Авемпарте, как создавать драконов.
Как только Макарета привела Мовиндьюле, шепот в зале стих. Все присутствующие встали, раздался взрыв аплодисментов. Мовиндьюле замер. Обычно Аквила поступала так только при появлении фэйна.
Макарета подвела его к креслу Видара, давая понять, что именно
– Все на месте, – объявила она.
Имали говорила так же, как и всегда, отчего заседание в эту темную зимнюю ночь казалось официальным и ничем не отличающимся от всех прочих. И все же Мовиндьюле показалось, что голос ее звучит чуть тише, чем обычно при свете дня.
