Их разделяло столько одежды, столько складок ткани. Где-то под всем этим – она. Его пальцы исследовали ее со всей страстью бури, со всей нежностью вздоха.
– Ты дрожишь, – прервав поцелуй, заметила она. В ее тоне сквозило беспокойство. – Замерз?
– Вовсе нет. – Ему не нравилось, что она обратила внимание на бившую его дрожь. Ему показалось, это выдает в нем отсутствие храбрости, и он сказал: – Когда я стану фэйном, я тебя помилую. Восстановлю твои права как фрэи.
– Не уверена, что фэйн обладает подобной властью, но спасибо. То, что ты хочешь это сделать, много для меня значит.
– Каково это? Быть… не быть фрэем?
Она погрустнела.
– Мы думали… – Она помолчала и отвернулась. – Серые Плащи думали, что потеря души – всего лишь суеверие. Впрочем, мы также мнили себя богами. Мы были молоды и глупы и в обоих случаях ошиблись.
– Это правда?
Макарета кивнула, поджав губы, будто сдерживая шквал эмоций.
– Я это чувствую – этот холод, эту ужасающую пустоту. Я ощутила это, как только убила Джинрила, гвидрая, попавшегося на моем пути. Я сражалась с членом Львиного корпуса, но в последнюю минуту солдат уклонился. Я честно не думала, что лишусь души, особенно убив гвидрая.
Макарета заплакала.
Он крепче обнял ее, целуя мокрые щеки и глаза.
– Я все исправлю. Обещаю.
– Ты же понимаешь, завтра мы можем погибнуть. Это вполне вероятно. Возможно, это наша последняя ночь.
Отойдя, она потерла руки друг о друга и напела простой мотив. Все двенадцать жаровен ожили. Из бронзовых урн вырвалось синее пламя, устремившееся вверх, будто живые языки. Помещение под куполом озарилось чарующим сиянием цвета индиго.
Мовиндьюле улыбнулся и добавил белые огоньки, которые кружились и мерцали, словно светлячки. Их свет наполнил зал.
Макарета вытерла слезы и, озорно вздернув брови, повела пальцем. Ярко вспыхнув, зал по кругу облетела сотканная из лучей света птица.
Мовиндьюле нашел ее плетение и вытянул длинный разноцветный хвост, оставлявший за собой мерцающие искры. На мгновение оба они стали этой птицей. Объединенные и переплетенные в Искусстве, они летели, как единое существо. Айрентенон больше не казался мрачным, торжественным местом. Его наполнили свет, тепло и смех.
– Мы не должны этого делать, – сказал Мовиндьюле, ощутив волну презрения к себе за эти слова. – Привлечем внимание.
– И что? – спросила она. Ее игривый взгляд исполнился еще большего озорства. – Чего ты боишься?
– Ну, например, стражи фэйна. Вдруг они заметят свет в окнах и придут на разведку?
Макарета рассмеялась:
– Это будет худшая ночь в их жизни, тебе не кажется? У них есть лишь копья, мечи и щиты, а у нас все остальное. Вместе мы –
– Вэнлин? Страна надежды? Есть такое слово?
– Теперь есть. – Она кивнула, улыбаясь своей прелестной улыбкой.
– Вэнлин – это то, что мы создаем вместе. Место, где возможно все, своего рода рай. Может, я не смогу после смерти войти в Пайр, поэтому мы создадим Элисин прямо здесь, прямо сейчас. Мы – вэнлин, то, что должно было быть, и то, что теперь будет всегда.
– А как же Сайл и Синна? Если на разведку явятся они?
– Я их убью, – сказала она монотонным голосом. В ее словах таился беспощадный холод зимнего ветра, который уже не мог до них добраться. – А если придет твой отец?
– Я поступлю так же. Не хочу, чтобы что-то или кто-то разлучил нас. Возможно, завтра мы оба погибнем. Но сегодня…
– Да, на один прекрасный вечер мы с тобой – вэнлин.
Она хлопнула в ладоши, и весь Айрентенон преобразился. Сочные, усыпанные яркими цветами растения окружили Макарету и Мовиндьюле, будто наступила весна. Колонны оплел плющ. Кругом пели птицы и порхали бабочки.
– Все кажется таким реальным! – удивленно воскликнул он.
Она скинула плащ и принялась развязывать ассику. С лица ее не сходила шаловливая улыбка.
– Я покажу тебе правду.
Тьма.
Войти в пруд было как пробираться через темную лесную лощину, где воздух по непонятной причине был холоднее. Вместо того чтобы чувствовать сопротивление воды, Брин просто продолжала идти до тех пор, пока не достигла дна и не остановилась там, ничего не понимая. Выбора у нее не было, и Брин продолжила путь. Спустя некоторое время дно пошло вверх, и теперь она стала подниматься, возможно, с противоположной стороны пруда. Она шла до тех пор, пока свет не исчез. Это должно было дать ей понять, что что-то изменилось. С тех пор как Брин вошла в Пайр, свет пропадал лишь на те несколько секунд, что она провела по ту сторону барьера в Агаве. Однако Брин не считала себя знатоком загробной жизни, а посему не могла судить о том, что происходит. Путь в обе стороны не был долгим, и вскоре она вновь оказалась на ровной земле. Брин убрала ключ обратно под рубаху.
