Ни о чем не подозревая, фэйн улыбнулся сыну. Мовиндьюле поразила слепота отца. Лотиан понятия не имел, что должно произойти. Это лучше всего свидетельствовало о том, что он не годится на роль правителя.
Мовиндьюле постарался сосредоточиться на этой мысли, потому что в голову ему настойчиво стучалась другая.
В эту минуту фэйн Лотиан не выглядел чудовищем, не казался опасным. Закутанный в золотую ассику и плотные зимние одежды, он был просто замерзшим пожилым фрэем. Волосы его побелели еще больше. Мовиндьюле заметил у него на лице новые морщины, новые глубокие борозды пролегли вокруг глаз и на лбу. Губы отяжелели, но уголки приподнялись в улыбке, которую непреднамеренно и невольно вызвал у него сын.
Их разделяло совсем небольшое расстояние. Фэйн смотрел на него. Отец доверял Мовиндьюле; это было видно по его лицу, по взгляду, в котором читалось:
Момент настал.
Распорядитель стукнул посохом о мраморный пол, и разговоры стихли.
– Двести пятьдесят седьмое заседание Аквилы в Эпоху Лотиана объявляется открытым, – произнес высокий, худощавый фрэй громким, но гнусавым голосом. – Да наделит нас мудростью Господь наш Феррол.
Мовиндьюле смотрел, как отец встает, а про себя кричал ему, чтобы он этого не делал. Но было поздно. Фэйн поднялся и обратился к Аквиле.
– Зима выдалась длинная, и она еще не кончилась, – слегка задыхаясь, сказал Лотиан усталым голосом, словно путь от дворца до зала ему пришлось проделать бегом.
К изумлению Мовиндьюле, ничего не произошло.
Мовиндьюле почувствовал облегчение.
Отец наклонился вбок, он выглядел больным. Сказывалась высокая цена, которую приходилось платить за создание каждого дракона. Лотиан не сотворил ни одного из них своими руками, но он приказал это сделать. Мовиндьюле знал об этом, ибо фэйн общался с фронтом через сына и Джерида. Через них он узнавал, кого предстояло убить: жен, мужей, детей, закадычных друзей, наставников, учеников, возлюбленных. Мовиндьюле был свидетелем того, как отец беседовал с каждым из них и благодарил за принесенную жертву, объясняя, что это необходимо для блага фрэев, во имя Феррола и ради выживания всего их народа. Когда убеждение не действовало, он прибегал к угрозам. Фэйн говорил, что избранная жертва в любом случае умрет, но будет милосерднее, если смерти ее предаст кто-то любящий. Это всегда срабатывало. Мовиндьюле часто задавался вопросом, как поступил бы отец, если бы они все-таки отказались. Наверное, никак, заключил принц, и хотя Лотиану не приходилось применять пытки, но эти беседы оказали на него сильное влияние. Теперь вдоль Нидвальдена выстроилась армия драконов, и цена каждого из них отпечаталась у фэйна на лице.
– Многие из вас желают знать, как идет война. Рад сообщить, что мы переходим в масштабное наступление. Наконец у нас достаточно драконов, и они вместе с войском собираются в Харвудском лесу. Они уничтожат стоянку рхунов у подножия горы Мэдор. Затем мы двинемся на юг через Берн. К сожалению, по ходу нам придется сотворить еще драконов, поскольку они действуют на ограниченной территории, а значит, как это ни печально, потребуются еще жертвы. Я здесь, чтобы объявить вам о приближении нашей победы. Мы уже предотвратили вторжение, и долгая тьма близится к концу.
– Ты понятия не имеешь, насколько ты прав, – раздался голос Макареты.
Мовиндьюле все еще не видел ее – никто не видел, – но узнал ее голос.
Погруженный в мысли о том, что, возможно, план свержения не будет реализован, Мовиндьюле на какое-то время забыл о ее присутствии в зале. Он слушал речь отца, и его убаюкали слова фэйна и обыденность происходящего.
Голос Макареты слышался сразу отовсюду, и определить, где она прячется, не представлялось возможным, однако согласно плану никакие речи не предполагались. Зная, какую скорость способна развить Синна, Макарета никак не должна была выдавать своего присутствия. Возможно, какая-то часть ее мятежной натуры взбунтовалась, или, быть может, на этот шаг ее толкнули воспоминания о товарищах, казненных по приказу Лотиана.
