Макарета хорошо владела Искусством и запустила заклинание еще до того, как договорила. Будь ее противником кто-либо другой, ей хватило бы времени, но Синна со свойственной ей стремительностью успела поднять щит. Если бы Макарета вызвала огонь, как собирался сделать Мовиндьюле, Синна бы выжила, но Макарета не оставила жертве ни единого шанса. Она не признавала полумер и не направила свою атаку непосредственно на Синну, и это сделало любую блокировку бесполезной.
Вместо этого Макарета поразила несколько расположенных между ними колонн, для возведения которых потребовались усилия тысяч фрэев с канатами и рампами. Огромные куски мрамора устремились в сторону телохранительницы Лотиана с силой прорвавшейся плотины. Если бы не отражающий щит, первая колонна врезалась бы ей в лицо. Однако личные щиты лучше всего действовали против чисто магической атаки: огня, мороза и молнии, но не тонн мрамора. Под силой удара Синна рухнула на спину и ударилась незащищенной макушкой головы о камень – раздался хруст, который Мовиндьюле услышал с первого ряда. Скорее всего, удар раскроил череп Синны, нарушив у нее концентрацию внимания и, соответственно, плетение щита. В оцепенении лежа на возвышении, она дико закричала, когда следующая колонна раздавила ей ноги. Однако к ее чести – и к изумлению Мовиндьюле – ей удалось выполнить последнее плетение, прежде чем на нее обрушилась оставшаяся колонна и окончательно раздавила ее. Адская боль не помешала Синне быстрее, чем когда-либо, сплести ветер, которого оказалось достаточно, чтобы сбить Макарету с ног.
На мгновение все замерли.
Задохнувшись, Макарета на виду у всего зала рухнула на пол. Атака ошеломила ее так же, как Синну. Присутствующие закричали.
Вот момент, которого ждал Мовиндьюле. Пришло время действовать. Фэйн повернулся к нему спиной, в потрясении глядя на поверженную Синну. Как и все остальные, Мовиндьюле вскочил с места. Всего два шага вперед, и он сможет протянуть руку и коснуться отца. С такого расстояния он бы точно не промахнулся, а у фэйна не будет времени отреагировать. Но принца терзали сомнения.
Эти вопросы стояли между ними, блокируя атаку Мовиндьюле.
– Макарета? – воскликнул фэйн. – Ты! Как ты…
Сайл быстрым шагом направился к ней, сопровождаемый музыкой звенящей бронзы, и нацелил на нее копье.
Макарета что-то хрипло прошептала, и по мановению ее руки бронза начала плавиться. Огромный фрэй Сайл закричал, пытаясь сорвать с почерневшей кожи доспехи, которые прожгли насквозь мышцы и кости. Он издал пронзительный высокий визг, словно крыса, которую варят заживо.
Тогда Макарета посмотрела на Мовиндьюле. В ее глазах он увидел смятение и немой вопрос.
Когда Сайл упал, фэйн поднял руки.
Не успел Мовиндьюле сказать ни слова, выступить вперед или что-либо предпринять, как отец закричал и сделал жест руками, будто разрывая на части нечто невидимое. В ту же секунду раздался взрыв, и кровь оросила белый мрамор. Часть тела Макареты, пролетев через зал, врезалась в жаровню, отчего та зашаталась. Обезображенный торс ударился о колонну, оставив на ней гадкое красное пятно. Вокруг Мовиндьюле поднялись крики, стоны и плач. Фрэи пытались пробраться к выходу, уйти от кровавых сцен, убежать прочь.
Принц не двигался. Застыв, он смотрел на кровь на белой колонне, потеки которой были похожи на слезы.
«Возможно, это наша последняя ночь», – сказал он ей.
«А если придет твой отец?» – спросила Макарета.
Мовиндьюле сосредоточил внимание на Лотиане. Сгорбившийся фэйн тяжело дышал, все еще стоя к нему спиной.
– Ты заслуживаешь смерти, – прошептал принц и призвал огонь.
Айрентенон почти опустел. Мовиндьюле знал об этом, но в данную минуту эта мысль едва ли имела значение. Он был не в силах оторвать взгляд от обугленных останков отца. Призванный Искусством огонь погас несколько минут назад, но кое-где еще горело естественное пламя. Волосы отца – которые он, будучи миралиитом, не должен был отращивать – сгорели за секунду, но обувь все еще тлела. Плотные подошвы сапог продолжали гореть, и от случайных порывов ветра пламя, танцуя, взвивалось вверх.
Как продолжавшие тлеть угли, отец отказывался умереть быстро. Он кричал и бился в конвульсиях, дергая руками и ногами. Почерневшие, потрескавшиеся руки колотили по полу, пока превратившиеся в уголь кончики пальцев не отвалились, оставив на мраморе черные пятна. По мере того как рассеивалось пламя, отец затихал. Вскоре шипение, исходившее от его тела, заглушило его стоны. А потом стихло и оно – почти одновременно с угасанием огня на сгоревших дотла подошвах.
