Путешествие по болоту действительно оказалось замечательным, как и обещала Мьюриэл. На ум приходило слово «зачарованное». Грязная вода замерзла, ледяную поверхность припорошил тонкий слой снега, которого хватало, чтобы не поскользнуться. Найти дорогу не составило труда: тропа сама легла перед ней. Деревья выстроились коридором, защищая от ветра. Может, так было всегда, просто в темноте они этого не заметили. Но этим утром ей казалось, что болото ведет ее за руку.
Достигнув поля и выбежав из болота, она почувствовала, как хватка разжалась. Когда она была здесь в прошлый раз, стоял прекрасный осенний день, и путники легко шли под гору. Теперь Брин с трудом карабкалась вверх по заснеженной, продуваемой ветром земле. Она надеялась найти Нараспур все еще привязанной к дереву, но лошади на месте не оказалось, и пришлось идти пешком. Солнце стояло высоко в небе, когда она начала огибать гору. Почему-то она чувствовала себя полной сил и веры в себя. Несколько дней, пока Брин была мертвой, ее тело неподвижно лежало в ледяной грязи. Ни пищи, ни воды, ни воздуха, а с тех пор, как она выскочила обратно и вновь стала управлять руками и ногами, она позволила себе отдохнуть всего одну ночь. Когда Арион, побывав на грани смерти, проснулась, на то, чтобы прийти в себя, у нее ушли недели. Она то пила воду мелкими глотками, то извергала ее назад. Ну а Брин, то и дело переходя с быстрого шага на бег, преодолела, должно быть, уже много миль.
Она не чувствовала ни голода, ни жажды и подозревала, что все это благодаря похлебке. Все знали, что пища и вода, которые предлагает Тэтлинская ведьма, зачарованы. В сказаниях говорилось, что, если взять у нее что-нибудь, накликаешь беду. Но Мьюриэл – другое дело. Легкий завтрак продолжал наполнять желудок Брин теплом и силой гораздо дольше, нежели можно было ожидать.
Но когда Брин выбралась из болота, силы начали ей изменять. Затем ей страшно захотелось пить. Не останавливаясь, она совала в рот пригоршни снега. От этого боль немного утихла, но жажду снег не утолил. А еще она проголодалась.
С бега она окончательно перешла на быстрый шаг. Придерживаясь линии кустарников, отбрасывавших тень на снег, нашла голую землю. Брин все еще успевала, но у нее быстро иссякал запас энергии. По мере того как солнце, не желая ждать ее, бежало вперед, Брин стала обращать внимание на холод. Большую часть дня ей было жарко, она вспотела, но тени удлинялись, и, замедлив шаг, она начала мерзнуть в мокрой одежде.
Наконец прекрасный кустарник закончился, а с ним и расчищенная дорожка.
Тяжело дыша, Брин остановилась у края живой изгороди.
Изо рта ее вырывались клубы пара.
Она задрожала.
Влажная от пота рубаха липла к телу. Уставшие ноги гудели от напряжения, подошвы болели. Впрочем, она их почти не чувствовала. Пальцы начали неметь. Брин всмотрелась вперед, пытаясь выбрать подходящий путь. Его не было. Развернувшийся перед ней мир превратился в белое море. Повсюду снег доходил до щиколоток, а то и выше.
Она заметила, насколько длиннее стала ее тень; солнце садилось. Брин прижала рог к груди.
– Элан, дай мне сил! Я не могу сделать это одна, а ты говорила, что не оставишь меня.
На мгновение она замерла, надеясь услышать хоть слово, получить какой-нибудь знак. Ничего. Ни звука. Даже птичьего щебета не слышно.
Крепко стиснув зубы, Брин принялась прокладывать дорогу через снежные завалы. Теперь она двигалась намного медленнее. Быстрый шаг сменился утомительным преодолением препятствий. Вскоре она начала отмечать каждый шаг, сосредоточенно заставляя ноги подниматься и опускаться.
Вторая часть удачно легла в ритм песенки. Брин не знала, как ей это пришло в голову, не знала, что вообще думает, но теперь принялась с жаром напевать.
Наклонив голову, она следила за своим продвижением. Словно сторонний зритель, она наблюдала, как в обувь набивается снег. Он лип к коже на лодыжках, отчего та краснела.
Мысль походила на отрешенное замечание, словно это происходило с кем-то другим – с кем-то, кого она жалела, кто, как она знала, был обречен.
