– Протруби в рог, – отчаянно взмолилась она. – Мы все погибли ради того, чтобы доставить его тебе. Вернулась только я. Протруби в рог. Во имя Элан. Сделай это.
Персефона скорее почувствовала эти слова, нежели расслышала их. И на мгновение она вспомнила, как в ее темном чертоге стояла девочка-мистик с причудливыми татуировками и белой волчицей у ног.
Но Персефона поняла: речь шла не о
Тишина заставила ее повернуть голову.
С непонятным выражением лица Нифрон взял рог и взвесил его в руке. Губы его скривились в усмешке.
– Мовиндьюле, говоришь? Сынок Лотиана.
– В этом прослеживается некая симметрия, ты так не считаешь? – спросил Малькольм.
Нифрон задумался. В уголках его губ заиграла улыбка.
Он поднял рог и протрубил.
Мовиндьюле восседал на Лесном Троне. Раньше он никогда этого не делал. Отец был не из тех, кто желал побаловать ребенка хотя бы минуткой в «Большом кресле». Мовиндьюле не мог с уверенностью сказать, что делал – или должен был делать – отец, но коль скоро Лотиан во всем прочем оказался неудачником, из этого, несомненно, следовало, что и отцом он был никудышным. Трон был не сказать чтобы удобным, но чего еще ожидать от кресла, сделанного из переплетенных живых деревьев? К счастью, кора стерлась, но Мовиндьюле все равно настоял на том, чтобы подложить подушку. А еще кресло было странного размера, как будто для великана. Подлокотники располагались чересчур высоко, а само сиденье было настолько огромным, что приходилось сидеть на самом его краешке, не опираясь на спинку, либо, если сесть поглубже, болтать не достающими до пола ногами, как делают дети. Мовиндьюле надеялся, что, заняв трон, почувствует себя более уверенным, более самодостаточным. Однако кресло лишь подчеркивало его незначительность.
Пока что трон ему не принадлежал, но это было не важно. Он остался единственным миралиитом в городе – если, конечно, рхунка и ее волчица убрались восвояси. Согласно многочисленным донесениям, она ушла по дороге на запад. Никто не попытался остановить ее, в последнюю очередь – сам Мовиндьюле. Горожане слышали, что она сделала и где побывала. Никого не волновало, что она напала на их принца, но всех поразило, что она вошла в Дверь в Саду. Рхунка и ее белая волчица уже становились персонажами легенд. Мовиндьюле убил собственного отца в зале Айрентенона, но горожане обсуждали лишь то, какое сильное впечатление произвела облаченная в парадную ассику рхунка с Рогом Гилиндоры в руках и какими ярко-голубыми были глаза волчицы. Мовиндьюле радовался ее уходу.
До тех пор, пока не услышал зов рога.
Это случилось на закате. Звук, раздражавший слух, точно скрежет зубов по металлу, услышал каждый.
Теперь он желал получить ответы.
Мовиндьюле ерзал на троне, пытаясь поудобнее расположить подушку, когда дворцовые стражи ввели в зал членов Аквилы. Солдаты фэйна слышали о том, что Мовиндьюле убил отца. Они также знали, что его сообщниками была вся Аквила. Мовиндьюле все им объяснил, напомнив при этом, что он благословлен Защитой Феррола. Он также повторил, что кроме него на расстоянии трех дней пути от города больше нет миралиитов. Затем он попросил их принести ему присягу. Неудивительно, что все согласились.
Мовиндьюле подумывал о том, чтобы сразу казнить членов Аквилы. Он едва не осуществил свою задумку той же ночью, представляя себе огромный публичный костер прямо на площади. Однако сдержался. Он еще не стал фэйном. Он не знал всех правил, и, хотя сейчас он неуязвим, вряд ли такое положение вещей продлится долго. Если истребить всю Аквилу – вождей каждого из племен, – многим это может не понравиться, что приведет к полномасштабному бунту.
