Эра смерти. Эра империи полностью

Гиффорд говорил правду. Он искренне не мог представить себе, какая вина или сожаление тянут его назад. За всю жизнь он никому не причинил вреда – не считая фрэя, который едва не убил Роан, но в этом он совсем не чувствовал себя виноватым. Его жизнь была свободна от ошибок и прегрешений, по крайней мере таких, в которых можно обвинять себя. Вот одно из преимуществ его жалкого существования: у него не было возможности стать мерзавцем.

– Это из-за меня? – мягко спросила Роан, вызывая его на искренний разговор. Она сжала его руку, в ее глазах светилось понимание, давая ему знать, что ей он может признаться в чем угодно. – Дело во мне? Это потому, что я убила Ивера?

– Нет! – воскликнул Гиффорд, обхватив ладонями ее руку. На секунду он забыл о том, что они сидят на крошечном уступе так высоко над землей, что даже дна не видно. – Я люблю тебя, Роан. Всегда любил. По-моему, ты совершенна. Теперь даже больше, чем раньше.

– Тогда в чем дело?

Гиффорд вздохнул:

– Понятия не имею. Я был так счастлив с тобой, честное слово. После Грэндфордской битвы я жил так, как никогда и не надеялся. Я ведь действительно думал… не мог даже предположить, что ты… что кто-нибудь захочет…

– Чего захочет? – Она сунула в рот прядь волос и, жуя, наклонилась ближе. Ее глаза буравили его, будто пытаясь вскрыть, разгадать загадку.

– Не знаю.

– Нет, знаешь. Скажи мне. Чего ты не мог предположить?

Он пожал плечами:

– Не знаю. Наверное… ну хорошо, я не мог предположить, что кто-то захочет быть со мной, понимаешь?

– Почему?

Она изумленно уставилась на него. Будь на ее месте кто-то другой, Гиффорд заподозрил бы лицемерие и обвинил бы ее в том, что она изображает дуру. Однако тут было две проблемы: Роан не умела притворяться, и уж кем-кем, но дурой точно не была.

Она и правда не знает.

Он указал наверх:

– Потому что там я калека.

Роан свела брови. Глаза забегали, выдавая попытку осмыслить его слова.

– Роан, как ты не понимаешь? – раздраженно сказал он. – Там, наверху, я уродливый горбун, который не умеет нормально разговаривать и с трудом передвигается. Меня отовсюду гонят, бросают в меня протухшие объедки.

Роан быстро заморгала. У нее дрожали губы.

– Кто бросал в тебя объедки?

– Все.

– Я не бросала! – воскликнула она, тяжело дыша. На ее глазах выступили слезы.

– Ладно… ладно, не все, но многие. Бывало и хуже.

– Тебя били?

Гиффорд горько усмехнулся:

– Почему, думаешь, я летом носил рубаху с длинными рукавами? Впрочем, лицо я все равно скрыть не мог. Не важно. На меня никто не смотрел – да и сейчас не смотрит. Когда я иду… – Он снова засмеялся. – Когда я ковыляю мимо, люди делают вид, что меня нет. Им не хочется смотреть на меня, не нравится то, что они видят. Не знаю почему. Может, боятся, что моя болезнь заразна и перекинется на них. Даже хорошие люди. Даже Мойя и Персефона… Я вижу, как они делают вид, будто я нормальный, но это притворство. Они так смущаются, когда не могут понять моих слов, как будто это они виноваты, что я не могу нормально разговаривать. Я делаю вид, будто не замечаю их неловкого смущения, и вот мы все стоим и притворяемся: они делают вид, что их не тяготит мое присутствие, а я – будто не догадываюсь, что им хочется поскорее уйти.

– Я никогда себя так не чувствовала. – По лицу Роан катились слезы.

Ненавижу быть причиной ее слез.

– Знаю, Роан. Ты никогда не считала меня не таким, как все. Потому я и полюбил тебя. Ты единственная, кто не видел во мне калеку.

– Но все остальные видели, – сказала она.

Гиффорд кивнул.

– Даже хорошие люди, – прибавила она. – Даже твои друзья.

Он снова кивнул.

– Вот твой груз, – сказала она. – Вот что на тебя давит.

Затаив дыхание, Гиффорд уставился на нее. Внутри зрела боль, горячее жжение, которое обычно наступает, когда оцепеневшие пальцы возвращаются к жизни.

Я притворялся.

Роан кивала, побуждая его осознать и принять это. Она сжала его руку, зная, что его пронизывает боль, нанося ужасный, чудовищный удар.

– Я так долго притворялся, убеждал себя, что мне не больно. Но мне было больно… до сих пор больно. И эта боль ужасна.

– Ты можешь избавиться от нее, – сказала она.

Он посмотрел на нее полными слез глазами:

– Как?

– Потому что теперь ты знаешь.

– Что знаю? – взмолился он.

Она коснулась ладонями его лица, и он почувствовал, будто ему улыбается само солнце.

– Что ты не калека. Что ты никогда им не был.

Как часто бывает, когда слышишь правду, Гиффорд почувствовал себя глупцом. Но чувствовать себя глупым рядом с Роан – не то же самое, что быть калекой, и он ощутил, как гора свалилась с плеч. Он обнял жену. Свет заполнил весь их мир.

– Я тащила на себе огромный камень. – Роан поцеловала его. – Твой груз был таким же, но складывался из многих камушков.