Мовиндьюле стоял посреди своей комнаты и разглядывал ее. Покои с кроватью, небольшим письменным столом, несколькими полками и окном, из которого открывался вид на реку Шинара, последние тридцать лет служили ему домом. На матрасе лежала деловая ассика, в которой он впервые пришел на Розовый мост, а рядом с ней – ужасный серый плащ, пошитый Ингой и Флинном, его знак мятежника. Все эти годы он хранил его где-то на дне сундука, сам не зная зачем. Теперь-то он видел в нем жалкую, печальную попытку ребенка подражать взрослым. Поверх ассики покоилась золотая цепь, которую Мовиндьюле подарил Гриндал, когда ему исполнилось двадцать. Поначалу принц принял ее за ожерелье, но Гриндал объяснил, что ее следует вставить в проколотое ухо и протянуть к носу. Мовиндьюле, дрожавший от страха, когда ему стригли ногти на ногах, так ни разу и не надел подарок.
– Неужели вы не рады, что переезжаете? – спросила Трейя. Ему не понравился ее чрезмерно веселый тон.
Мовиндьюле знал, что должен радоваться, но никакой радости не испытывал. Пока Трейя разбирала его вещи, он пытался разобраться в своих чувствах. Это небольшое пространство всегда было ему домом, он прожил здесь всю жизнь. Его поразило, как мало по-настоящему ценных для него вещей было среди отложенных Трейей: старая пара сапог, которые он любил так сильно, что не хотел выбрасывать, несмотря на дыры; зимний плащ, в который он кутался, когда они с Макаретой встретились ночью в Айрентеноне; и камень, напоминавший по форме неуклюжего медведя, найденный на берегу Шинары. Все это прибавилось к небольшой кучке одежды. На столе возле кровати по-прежнему стоял стеклянный аквариум. Рыбка умерла несколько недель назад, но он не нашел ей замену. Мовиндьюле обнаружил, что одновременно любит и ненавидит эту комнату. Это противоречие привело его в смятение.
– Я велю портному снять точные мерки для вашего нового одеяния, – сказала Трейя. – Вам ведь захочется к коронации чего-нибудь особенного.
При слове «коронация» Мовиндьюле нахмурился. Оно напомнило ему о том, что кто-то протрубил в рог, и никто не знал, с кем – или с чем – ему придется сразиться.
– Мне все равно, что надевать. – Он рухнул на кровать, отчего золотая цепь звякнула.
– Разумеется, не все равно, – возразила Трейя. – Новый фэйн должен явить народу образец достоинства.
– Вряд ли я стану фэйном.
Трейя остановилась. Она ползала на коленях, разбирая ящики в глубине шкафа, но теперь вылезла оттуда и встала перед ним.
– Почему вы так говорите?
– Потому что это правда. Мне бросили вызов. Тот, кто протрубил в рог, сделал это, зная, что сумеет победить. Иначе зачем ему так поступать? Наверняка это миралиит – скорее всего, Джерид или Видар. Я угрожал казнить обоих, если стану фэйном. На их месте я бы воспользовался рогом.
Это Мовиндьюле считал лучшим вариантом. Его до сих пор преследовали кошмары, в которых перед ним представал восставший из мертвых, обугленный отец. Он едва не проболтался о своих страхах Трейе, но вовремя прикусил язык, не желая выглядеть в ее глазах трусом.
За последние несколько дней он осознал, что Трейя – его единственный живой друг. Не то чтобы у него их когда-либо было много. Он считал Гриндала другом. Макарета стала чем-то б
– Все будет хорошо, – сказала Трейя. – Вы сильны, умелы, и на вашей стороне молодость. Те другие фрэи – старики, из которых песок сыплется. Им не сравниться с вами ни телом, ни разумом.
–
Трейя улыбнулась с каким-то странным, смущенным видом.
– Что? – спросил он.
Трейя окинула взглядом комнату, беспорядок, бывший жизнью Мовиндьюле. Она вздохнула и прикусила губу.
– В чем дело?
– Наверное, это уже не важно. Ваш отец мертв.
– Что не важно?
– Да просто… – Она замялась. – Прошло столько времени. Странно думать, что я могла бы… – Она вновь замолчала. Выглядела она так, словно у нее несварение.
– Что могла бы?
– Это тайна, и я так долго хранила ее, что мне страшно нарушить молчание.
Положив обе руки на живот, она смотрела в окно, как будто хотела выйти на улицу, но не двигалась с места.
