Мовиндьюле озадаченно уставился на нее. Одно дело – убедительно пошутить, но это уже…
– Трейя, ты гвидрай. А я миралиит. Ты никак не можешь быть моей матерью. Не говори глупостей!
Она положила ладонь ему на руку.
– Но я и есть твоя мать. Посмотри мне в глаза. Ты все поймешь. Я говорю правду.
Мовиндьюле поверить не мог, как нагло она себя ведет, безумно настаивая, что они – родня, да еще трогает его, как будто имеет на это право. Он оттолкнул ее.
– Знаешь, от тебя я такого не ожидал… – Он с отвращением покачал головой.
– Узнала, что я стану фэйном, выяснила, что мне всего-то надо убить инстарья, и вдруг заявляешь, что ты моя давно пропавшая мать. Как удобно! Еще вчера ты была дворцовой служанкой из гвидраев, а сегодня ты мать фэйна! Меня от тебя тошнит. – Мовиндьюле встал. – Вещи можешь не собирать. В Авемпарту ты не едешь. Никогда больше не желаю тебя видеть!
С этими словами Мовиндьюле покинул свои покои, оставив позади все, что когда-то было для него целым миром, и сделал он это в последний раз.
Брин лежала на боку, глядя на кровать напротив. На соломенном матрасе была неглубокая выемка размером с Падеру. Совсем небольшая; такую выемку могла бы оставить крупная собака. Почему-то в воспоминаниях Брин Падера казалась больше; она всегда играла значимую роль в жизни Брин – да и всех остальных тоже. На стене висела сетчатая сумка с различными приправами, которые дал ей Григор. После смерти великана Падера перестала ими пользоваться, но сохранила их в сумке со всеми своими ценностями. На полу лежал отрез ткани на платье для Трессы. Брин хотела удивить ее, добавив складки. Она собиралась сшить потрясающее платье, не просто со складками, но и с пуговичками и карманом. Вместо того чтобы вечно насмехаться над Трессой, люди восхищались бы ею.
Брин заплакала.
Утром в палатке было холодно, Брин натянула одеяло до подбородка и теперь вытирала слезы его уголками. Плакала и вытирала. Не помогло. Наконец Брин просто уткнулась лицом в ткань и продолжала всхлипывать.
– Брин? – Снаружи появилась тень. – Брин, ты не спишь?
– Нет. – Из-за слез голос прозвучал хрипло, едва слышно.
Отодвинув полог, Персефона впустила лучи солнца и вошла вслед за ними.
– Я так испугалась, – сказала Персефона и крепко обняла девушку. Затем, будто поняв, что, возможно, причиняет Брин боль, разжала объятия. – Малькольм сказал, вы умерли, но еще можете вернуться. В это было так трудно поверить.
Брин хотела обнять ее в ответ, но не в силах была даже поднять ослабевшие руки. Некоторое время обе молчали. Затем Персефона отстранилась, вытерла глаза и, присев на кровать Падеры напротив Брин, взяла ее руки в свои, пытаясь согреть.
– Как ты себя чувствуешь?
– Как будто неделю была мертва. – Ответ прозвучал глупо, но ведь так и было.
Доставив рог в лагерь, Брин потеряла сознание. Она не помнила, как попала к себе в палатку. Проснулась обессилевшей, заметила, что наступило утро, а также что похлебка Мьюриэл давно перестала действовать. Чувствовала она себя отвратительно. Все тело ныло – кроме головы, которая пульсировала, и желудка, который и ныл, и пульсировал. К горлу подкатила тошнота. Возле постели Брин нашла еду и питье, заставила себя немного проглотить и снова провалилась в сон. Когда она опять проснулась, наступила ночь. Кто-то принес еще еды. Брин снова поела и попила, сколько смогла, и опять заснула.
– Давно я здесь? Сколько дней я спала?
– Всего несколько. Я часто тебя навещала, но не решалась беспокоить. – Персефона вымученно улыбнулась. – Так, примерно раз в час. Ты все время спала, и мне не хотелось тебя будить. Я садилась сюда и слушала твое дыхание. От этого мне делалось лучше. Не знаю, как тебе.
Лицо Персефоны излучало тревогу. Медленными, круговыми движениями она растирала тыльную сторону ладони Брин и молчала, ожидая, когда Брин сама заговорит, объяснит, что произошло… и где остальные. В конце концов, Брин – Хранительница, и это ее работа. Но
Будто поняв, что происходит у девушки в душе, Персефона не стала ничего спрашивать.
– Ты все еще выглядишь уставшей. – Она протянула руку и погладила Брин по щеке.
– Я устала.
Персефона кивнула:
– Тогда тебе стоит отдохнуть. Поговорим в другой раз. Просто… Через несколько дней Нифрон собирается сразиться с Мовиндьюле у Авемпарты. Совсем скоро нам предстоит двинуться в путь, но прежде чем уйти, я хотела, чтобы ты знала: твои родители очень гордились бы тобой, Брин. Всем, что ты для нас сделала. Всеми твоими жертвами.
