Эра смерти. Эра империи полностью

– Они гордятся, – ответила Брин. – А еще мама думает, что из тебя вышел превосходный киниг.

Персефона прикусила губу и судорожно вздохнула. На глаза ей навернулись слезы.

– Ты ее видела? Ты видела Сару и Дэлвина? – кивнув, спросила она.

– Да, – улыбнулась Брин. – Я видела всех. Даже Падеру и Дарби. Мне всегда было интересно, куда попадают собаки. Наверное, если кто-то очень сильно тебя любит… – Брин почувствовала, как снова подступают слезы.

– А что с…

– Да, Рэйт тоже там. Он хочет, чтобы ты знала: он понимает, почему ты выбрала Нифрона, и не сердится. Он по-прежнему любит тебя и ждет. Он…

Стиснув руку Брин, Персефона не дала ей договорить. Только кивнула, отерла слезы и долгое время молчала.

– Мне так жаль, Брин, – наконец произнесла она.

Этого хватило: Брин снова разрыдалась.

Персефона пересела к ней на постель и крепко обняла.

– Все хорошо. Все хорошо, – повторяла она, будто желая таким образом воплотить слова в реальность.

Положив голову Персефоне на плечо, Брин уткнулась лбом в шею женщины.

– Тебе удалось сделать невозможное, Брин. – Персефона покачивалась взад-вперед, обнимая Брин, как испуганного ребенка, проснувшегося в слезах после увиденного во сне кошмара. – Ты спасла нас. Ты спасла их. Ты спасла всех.

– Не всех, – качая головой, в отчаянии прошептала Брин.

Персефона приподняла ее голову руками и посмотрела ей в глаза.

– Не надо. Я знаю, каково терять людей. Я знаю, каково считать себя виновной в этом. Это чувство может сожрать тебя изнутри. Не допускай этого. Ты еще так молода. У тебя вся жизнь впереди. Не поддавайся горю. Ты должна жить дальше.

Брин, сама того не замечая, продолжала качать головой, пока Персефона не сжала руки крепче и не остановила ее.

– Ты должна, Брин. Обязана!

– Не хочу.

– Дело не в желании. Думаешь, я хотела продолжать есть после смерти Манна? Или продолжать дышать после Рэглана? А когда Рэйт… – Ее голос надломился. Она отпустила Брин и отвернулась. – Дело не в желании. Некоторые вещи просто приходится делать; кое-что нужно делать, потому что ты можешь, а другие не могут. Понимаешь?

– Да. Да, понимаю.

– Вот и хорошо. – Она поцеловала Брин, еще раз обняла ее и встала.

– Подожди, – сказала Брин, но осеклась, вспомнив разговор с Мойей.

Что хорошего в том, чтобы теперь все ей рассказать? Она – жена Нифрона. У них общий ребенок.

Все это, конечно, правда, но гораздо важнее то, что Нифрон протрубил в рог, и судьба всех рхунов зависит от его победы над Мовиндьюле. Не говоря уж о том, что этого хотел Малькольм. Не будь это так важно, он бы не заставил их пройти через все то, что они вытерпели.

Разве будет кому-то польза от того, что я расскажу о его коварстве? Если я расскажу ей правду, Персефона поступит так же, как всегда. Пожертвует собой ради своего народа. Она не станет ничего предпринимать и будет молчать, но по ночам ее будет мучить ужасная правда: она вышла замуж за безжалостного убийцу, которому ничего не стоило развязать войну ради удовлетворения собственных потребностей. Хочу ли я повесить на нее это?

Если Брин промолчит и Нифрон выиграет бой, этот день может стать светлым. Персефона получит заслуженную награду. Все жертвы окажутся принесенными на благо будущего: мир станет лучше.

Если же Брин скажет ей правду, кинигу придется жить молча, зная, что муж обманул ее, что отец ее ребенка виновен в тысячах смертей. Что она…

– Что с тобой, Брин? – спросила Персефона.

– Ничего.

Брин лежала на кровати, вслушиваясь в звуки, сопровождавшие подготовку к отъезду. Люди сворачивали лагерь и паковали имущество. Долгие годы лагерь стоял на одном месте, а путешествовать зимой – тяжело и неприятно. Многие были недовольны и сетовали, большей частью себе под нос. Сквозь матерчатые стенки палатки Брин слышала ворчание и проклятия по поводу их несчастий. Они не подозревали, что такое настоящие трудности и как им повезло. Никто из них не знал, какая цена заплачена за роскошь тех неудобств, что они теперь испытывали.

Узнают. Брин покосилась на кипу бумаги. По крайней мере, это я могу для них сделать.

Полог палатки отодвинулся.

– Можно войти? – спросил Малькольм и вошел, не дожидаясь ответа.

Его высокое, худощавее тело не помещалось в палатке в полный рост, и ему пришлось изрядно согнуться.

Он улыбнулся и, как Персефона, присел на кровать Падеры. Провел руками по поверхности кровати, опустив их в оставшуюся от старухи ложбинку.

– При жизни она казалась больше.

– Она передала мне твое послание.

– Да, знаю. Я не могу заглянуть в Пайр, но заглянуть в болото Ит легко.