– Хочешь сказать, ты бог знает сколько пребывал на пороге смерти, а тут вдруг за несколько часов чудесным образом излечился? – Она положила руку на бедро. – И как же, скажи-ка, милый мой, ты определяешь время? Да и вообще Беатрис уже проболталась. Я знаю, чем вы с ней занимались, даже не пытайся отрицать.
Тэкчин уступил ей победу в споре и вернулся к насущным делам.
– Говорю тебе, это она, – повторил он, указывая на далекий свет.
– Тогда почему она такая яркая? И почему не отвечает? – Мойя подняла над головой свой лук, Одри, и помахала: – Роан!
Силуэт встал.
– Мойя? – послышался голос Роан.
Тэкчин ухмыльнулся:
– А вот и ответ.
– На один из вопросов, – сказала Мойя. – До сих пор не понимаю, за что я тебя люблю, равно как и… – Она в отчаянии хлопнула себя по бокам, гневно глядя на острый обломок камня, некогда бывший мостом. – Как мы до нее доберемся? Как она доберется до нас?
Мойя покосилась на бескрайнюю тьму внизу.
– Беатрис тебе не сообщила? – спросил Дождь.
– Нет. – В голосе Мойи послышались злобные нотки. – А тебе?
Гном покачал головой:
– Мне она все время талдычит о том, какой я великий. Я уже скучаю по Морозу и Потопу, которые нередко говорят мне, что не понимают, как меня мама не утопила, только взглянув на мою рожу.
– Какие добрые у тебя друзья!
– Думаю, Беатрис предположила, что вы знаете о рухнувшем мосте. – Тэкчин осторожно подобрался к краю обломка, словно кошка, крадущаяся по раскачиваемой ветром ветке. – Вы ведь были здесь, когда мост взорвался?
– Мы все здесь были.
– Да, но меня пришлось собирать по кусочкам. Я впервые это вижу.
– Роан? – крикнула Мойя. – Ты знаешь, как перейти на другую сторону?
– Размышляю над этим… вроде бы. – Оглушительная тишина, поднимавшаяся со дна, почти поглотила по-птичьему тонкий голосок Роан.
– Как думаешь, что она делает? – спросил Тэкчин.
– Кто знает? Это же Роан. Более важный вопрос – где все остальные?
Мойя осмотрела дальний конец моста и колонну, сколько могла разглядеть, но никого, кроме Роан, не увидела.
Собрав Тэкчина, Мойю и Дождя, Беатрис выпроводила их в холодную серость непрерывной нифрэльской ночи. Указания она, как обычно, дала непонятные и загадочные. Вместо того чтобы велеть им бежать за Брин, Маленькая принцесса отправила их в противоположную сторону.
«Сначала вы должны пойти к мосту. И поторопитесь! Время на исходе. Королева задает вопросы. Скоро она решит выйти, чтобы разобраться во всем самой».
«Но если мы должны поспешить за Брин, зачем нам к…»
«Все станет ясно – просто идите!»
– Ничего не ясно, – пробормотала себе под нос Мойя. – Глупая Маленькая принцесса. – Она круто повернулась к Дождю: – Ты можешь что-нибудь сделать? Построить мост?
Дождь ошеломленно уставился на нее.
– Я копатель. – Он указал на пустоту, отделявшую их от Роан.
Мойя прищурилась. Роан даже не двигалась. Насколько Мойя могла судить, ее подруга просто стояла на месте.
В этот момент издали, с правой стороны, донесся барабанный бой. Вскоре к нему присоединился вой рога. Звуки исходили из Белой башни Феррол.
– Гиффорд? – раздался женский голос.
Длинные волосы, блистательная улыбка – перед ним стояла девушка в красивом платье, протягивая руки для объятия.
Гиффорд не знал, как поступить, и его замешательство пригасило улыбку девушки. Глаза ее подернулись грустью, по только что счастливому лицу покатились слезы.
– Он меня не узнает.
Стоявший за ней мужчина положил руки ей на плечи и сочувственно сжал. Это лицо из прошлого было Гиффорду знакомо – но он изменился. Он выглядел так молодо.
– Отец? – спросил Гиффорд.
Мужчина кивнул, затем посмотрел на женщину перед собой – первую, кого увидел Гиффорд, войдя в Элисин.
Он открыл рот, но не издал ни звука, а лишь изумленно разглядывал ее.
Гиффорд всегда хотел знать, как она выглядела. Ребенком он складывал ее лицо из самых разных черт, которые видел у других, – самых красивых, самых добрых. Такие воспоминания он носил в себе, выдуманную бесконечную иллюзию доброты. Девушка перед ним ничем не напоминала образ, который он себе представлял. Она была молода – моложе Роан, моложе его самого, почти ребенок. Такая миниатюрная, изящная, нежная, словно певчая птичка. На носу – веснушки. У придуманного Гиффордом образа никогда не было веснушек. Он считал их недостатком, а у его матери таковых быть не могло. У этой девушки были волнистые волосы, худое, даже слишком, лицо, два передних зуба чересчур крупные, а маленький рот притягивал к ним внимание. Она могла бы быть младшей сестрой Брин или дочерью Персефоны, но нет…
Она смотрела на него полными слез глазами. В этом взгляде он увидел боль, страх, сожаление, надежду и любовь. Сначала по одной, а затем и по другой щеке скользнула слеза.
– Мама? – проговорил он.
Не переставая плакать, она прижала к губам дрожащие руки и кивнула. Это все, что она могла сделать – лишь кивнуть и плакать дальше.
