Накануне Персефона предложила супругу провести ночь вместе, хотя бы для того, чтобы она могла согреть его и проследить, чтобы он выспался, однако Нифрон отказался, заявив, что лучше всего ему спится в одиночестве. Персефоне казалось, что желание супруга провести свою, быть может, последнюю ночь отдельно от нее должно было бы огорчить ее сильнее. Однако значительно больше ее расстроила мысль о том, что если накануне его возможной гибели она ничем не может помочь, то в дальнейшем пользы от нее будет еще меньше.
Еще утром она позволила себе вообразить мир без войны, жизнь без притеснений со стороны фрэев, без разделения на кланы. Если Нифрон победит, начнется эра созидания, но не восстановления, поскольку старый фундамент будет полностью разрушен. Все, что придет ему на смену, будет новым, основанным лишь на том, что решат она и Нифрон. Их совместное воображение и мудрость заложат основы нового мира. Она была убеждена, что Нифрон сосредоточится главным образом на обороне и, наверное, будущих завоеваниях. Что ж, пусть так и будет, ибо в этой области он, несомненно, чрезвычайно талантлив.
Сама же она возьмет на себя традиционную роль хозяйки дома, только домом ее станет весь известный мир. Во время короткого перехода к башне Персефона решила, что рхуны больше не будут ютиться в убогих хижинах, дрожать от страха перед голодом, богами или друг другом. Люди воздвигнут прекрасные города и разбогатеют благодаря изобилию полей Эврлина, открытой торговле и более глубокому взаимопониманию с соседями. На память ей пришел тот день на берегу моря в Тирре, когда они с Рэйтом обсуждали будущее.
Рэйт хотел, чтобы Персефона оставила свой народ и бежала с ним. Ее мечтания о победе в войне он назвал верой в несбыточные иллюзии.
«Скорее, в мечты, – возразила она. – И разве они не достойны веры?»
Оглядываясь назад, Персефона поняла, что у Рэйта тоже была своя мечта. В то время она никак не могла принять ее, однако же мечта эта была прекрасна.
«Я нашел великолепное место, – сказал он, описывая крутой берег реки Урум. – Я не имею в виду, что мы должны уйти только вдвоем. Я не прошу бросать тех, кого ты любишь. Бери их с собой!»
С тех пор прошло много лет, но, кажется, он говорил нечто подобное, а потом рассказал ей о волшебном месте, где в лесах много дичи, а реки полны рыбы.
«В Эврлине мы сможем построить что-нибудь новое, что-нибудь хорошее и долговечное».
Только теперь Персефона поняла мудрость его слов.
Глядя, как Нифрон, облаченный в бронзовые доспехи, выходит на свет утреннего солнца под сенью великой башни Авемпарта, Персефона ощутила прилив гордости. Чем бы ни закончилась схватка, она и ее отряд неожиданных героев изменили ход будущего не только для рхунов, но и для фрэйских племен. Два народа получили надежду и шанс на справедливый мир. Когда-то Сури сказала ей, что приближается буря и все погибнут. Она видела все признаки грядущего. Сама Элан громко предупреждала их об этом. Никто не думал, что это можно предотвратить, но Персефона не понимала, к чему такие предупреждения, если нет ни малейшего шанса ими воспользоваться. Всю жизнь она шла к этому моменту, к этой крошечной возможности избежать того, что все считали неизбежным.
Барабанный бой стал громче, ритм быстрее. Они подошли к расчищенной от снега круглой площадке, на которой должна была состояться схватка. Небо посветлело, и запели птицы, недавно вернувшиеся на север.
Из леса появился Мовиндьюле. Он был один, одетый в зеленую ассику, и широко улыбался. Все посмотрели на него, но никто с ним не заговорил, пока он приближался к кольцу из терновника и факелов. Вскоре показались пятеро фрэев в пурпурно-белых мантиях. Одним из них был Волхорик, верховный жрец Феррола. Он вошел в круг, держа в руках дымящееся кадило, в котором горели благовония из агарового дерева, и, тихо напевая, стал обходить арену. Вот-вот должен был начаться последний акт представления.
С балкона Брин все хорошо видела, но разговоров не слышала, поскольку их заглушал мощный рев снова появившихся водопадов. Да и слушать не было смысла, ведь церемония проводилась на фрэйском, а Брин плохо его понимала. Отправляя сообщения, она выучила кое-какие фразы, но переводить и расшифровывать элементарные послания – это одно, а понимать быструю живую речь со всеми ее акцентами и нюансами – совсем другое. Это был еще один недостаток мира живых. В Пайре она понимала все, что было сказано, независимо от того, кто и на каком языке говорил.
