Эридон. Игры судьбы полностью

Рианс нахмурился. В Милдэвэе он не мог мне возражать, и мы оба это понимали. Но я заметил, как в его взгляде что-то промелькнуло. Он встал, чтобы наши взгляды оказались на одном уровне, и спросил:

– Кстати, а почему ты поселил её именно в те покои?

Я сделал неопределённый жест рукой.

– Порой нужно отпускать прошлое и начинать жить настоящим.

Синий взгляд потемнел, выдавая то, что он не произнёс: его задело.

Хм. Кажется, я только что нащупал очень интересную точку напряжения…

Рианс Либери

Сартар, братство, опустошенные тела людей – всё это грозило перерасти в катастрофу, но я никак не мог сосредоточиться на происходящем. Внутренний зверь в груди не унимался, скалился, рвал и требовал ответа на вопрос, который в данный момент волновал меня куда больше.

Астрид.

Когда я узнал, в какие покои её поселили, внутри что-то неприятно сжалось. Я знал, чьи это комнаты, и что Элдарион всегда держал их закрытыми.

А теперь там живёт Астрид. Почему?

Мысли цеплялись друг за друга, штормом клубясь в голове. Элдарион не тот, кто обращает внимание просто так. Я знаю его долгие годы. Он умеет быть приветливым, но не проявляет интереса без причины. А сейчас – столько внимания обычной девушке.

В груди разлилось глухое раздражение, зашипело, сорвалось в пульсирующую вспышку. Внутренний зверь взвыл, ударяясь о стены моего разума, выцарапывая своё право. Он не любил, когда кто-то приближался к тому, что он считал своим.

Я вошел в свои покои и резко захлопнул за собой дверь. Звонкий щелчок замка отозвался в висках. Хотелось рычать, выть, разорвать на части этот глупый клубок эмоций.

Я ревновал.

Я мог отрицать это сколько угодно, но тело говорило за меня. Челюсти сжаты до скрежета, плечи напряжены, дыхание сбивается, грудная клетка сдавлена изнутри. Мне не понравилось, как Элдарион смотрел на неё. Сначала ужин, потом эти покои, теперь ещё «своя программа»…

Я тяжело вздохнул, провёл ладонью по лицу, пытаясь унять нарастающий гнев.

Я ведь дал ей время. Не торопил, не давил. Хотел, чтобы она сама сделала шаг, чтобы перестала убегать от меня, от чувств, от самой себя. Но теперь мой друг крутился вокруг моей женщины!

В груди вспыхнуло яростное рычание.

Она моя!

Я опустил веки, и в памяти всплыл разговор в Легионе.

– Ты боишься чувств, но все же не можешь не чувствовать, верно?

Она не ответила. Она хотела солгать, сказать, что я ошибаюсь. Но не смогла.

Я мягко провел пальцами по её подбородку, чуть сжал его, заставляя посмотреть в мои глаза.

– Давай так, – мой голос звучал хрипло. – Ты можешь продолжать говорить, что это ничего не значит. Можешь убегать, – я сделал паузу, подбирая слова.

И когда заговорил снова, в нём звучала только твёрдая уверенность:

– Но я буду рядом. Буду ждать, пока ты перестанешь убегать.

Она сглотнула, её дыхание сбилось.

– Почему?

Я улыбнулся.

– Потому что ты моя, даже если ты ещё не знаешь этого.

Зверь внутри глухо рыкнул в ответ на воспоминание.

И никто не изменит этого.

Астрид Веленская

Я не могла уснуть. Лежа в постели, пыталась закрыть глаза, но мысли беспокойно носились в голове. Всё, что произошло за день, волнами накатывало снова и снова. Я захлебывалась в собственных эмоциях.

Элдарион.

Я сжала одеяло так сильно, что ткань треснула под пальцами. Всё внутри кричало, что я не должна была оставаться здесь. Не должна была возвращаться.

Я попыталась выровнять дыхание так, как учили на тренировках. Глубокий вдох. Задержка. Медленный выдох. Задержка. Повторить. Ещё раз. Без толку. Воздух сгустился, не желая входить в лёгкие, грудная клетка стянута кольцом. Откинув одеяло, я села на край кровати и с усилием провела ладонями по лицу. Веки горели – то ли от усталости, то ли от слёз, которые я себе позволила.

Встала, стараясь не смотреть в зеркало. Я знала, что увижу в нём. Подойдя к окну, вцепилась пальцами в край занавеси, и ткань чуть зашуршала под ладонью. Холодное стекло манило, будто за ним – мир, в котором меня не существует. Где не нужно быть сильной. Где никто не смотрит, не ждёт, не требует.

Милдэвэй.

Он раскинулся внизу, купаясь в лунном свете, его крыши серебрились в мягком свечении звёзд. Казалось, что за пятнадцать лет здесь не изменилось ничего.

Ничего, кроме меня.