— Я так же называл тебя, — улыбнулся Кассандр, поворачиваясь и видя счастливую улыбку Астина — отражение его собственной улыбки, — не смея произнести этого вслух. Я хулил Эрота за то, что снова угодил в меня стрелой… а теперь вина перед богом за каждое слово отравляет мне радость… Я боюсь, чтобы в гневе оскорбленный Эрот не вынул из колчана черную стрелу и не поразил ею тебя, как Дафну…
— Не бойся, — Астин снова коснулся губами горячей кожи возлюбленного, — мы вместе принесем Эроту жертвы, как только сможем, и он простит тебя.
— Ты уверен? — Кассандр переспросил это, внимательно вглядываясь в любимые глаза и опасаясь не найти в них подтверждения словам.
— Совершенно, как и в том, что люблю тебя с того мгновения, как увидел, — пылко прошептал молодой афинянин, наклоняясь к губам юноши, — пусть тела наши воздадут хвалу Эроту до того, как пустимся в путь.
— Да будет так, — прошептал Кассандр, ощущая, как жар стремительно разносится по телу от прикосновений Астина, и не желая противиться силе, пленившей обоих.
После они быстро позавтракали, собрали вещи, оседлали отдохнувших за ночь коней и поехали дальше, однако оба теперь больше смотрели друг на друга, нежели по сторонам, да и думали не о том, что вскоре увидят на арене. Иная схватка занимала умы обоих всадников, и слишком ясно читалось это во взглядах.
Астину казалось, что ночь эта сделала его возлюбленного еще прекраснее, словно сбросил он вместе с хитоном незримые цепи, сковавшие сердце после предательства Лаэрта. Они упали прямо в костер и сгорели там, словно в кузнице самого Гефеста, и не осталось от них ничего. А утром Кассандр надел на себя просто светло-голубой хитон, всего лишь одежду, которую Астину захотелось немедленно снять с возлюбленного, чтобы не мешала ткань любоваться телом.
— Как жаль, что боги не дали мне таланта к стихам, — сокрушенно произнес Астин, решив сделать дорогу короче при помощи слов.
— Почему? — тут же откликнулся Кассандр, с губ которого всё это время не сходила улыбка.
— Я написал бы поэму о нашей любви, — мечтательно произнес молодой афинянин, — прославил бы в ней твоё имя — имя самого прекрасного юноши Ойкумены!
— Не нужно, — улыбка на лице Кассандра увяла, как увядают цветы, стоит Персефоне вернуться к супругу.
— Почему? — не заметив перемены в возлюбленном, продолжил Астин. — Твоя скромность восхищает, однако же я думаю…
— Не нужно, — громче повторил юноша, останавливая лошадь и хватая любимого за руку, — если любишь меня, никогда больше не говори такого, молю тебя именем Зевса! Мертвые буквы не могут передать того, чем полно живое и горячее сердце! Но они могут лгать, ими так легко обмануться… — последние слова Кассандр произнес совсем тихо, отпуская руку Астина и вновь посылая коня вперед.
Всё ещё не понимая, чем же мог так расстроить юношу, Астин догнал его и перегородил и без того узкую дорогу, не позволяя сбежать от ответов.
— Эрот свидетель, я не хотел обидеть тебя! Да и разве не божественными строчками прославляют поэты своих возлюбленных, разве обижает это тех, которым посвящены слова? — быстро заговорил молодой афинянин, видя, что из глаз юноши исчез блеск, а уголки губ печально опущены, и пытаясь понять, почему это случилось.
— Твоей вины в этом нет, — грустно улыбнулся Кассандр, — откуда было тебе знать, что однажды мне уже посвящали стихи, только тогда не ведал я, что каждое слово было ложью. Потому прошу тебя — не делай этого и не говори об этом больше, иного дара желаю я от тебя.
— Какого же? — догадавшись, что в неприязни юноши к стихам повинен Лаэрт, спросил Астин.
— Подари мне еще много таких поцелуев, как этой ночью, — снова касаясь руки Астина, негромко сказал Кассандр, — дай мне ласку твою и жар, говори со мной сердцем и это будет самым желанным подарком.
— Эти дары я готов приносить тебе вечно, меры не зная, усталости, сна и покоя, — прошептал молодой афинянин, притягивая юношу к себе для того, чтобы извиниться поцелуем, от которого головы обоих снова заполнились туманом, а сердца забились так громко, что их можно было слышать, не прикладывая уха к груди.
— Вечны лишь боги… — печально произнес юноша, — любовь смертных подобна цветам в своей яркой и недолгой жизни, и как цветы увядает она.
— Вечность моя измеряется длиной нити, над которой властны только Мойры, и клянусь водами Стикса, я буду любить тебя до тех пор, пока не перестанет биться это сердце, — Астин взял ладонь Кассандра и прижал к своей груди, — каждый его удар — твой.
— С последним его ударом, остановится и это сердце, — так же серьезно сказал юноша, прижимая руку возлюбленного к своему сердцу, — клянусь Эротом последовать за тобой в Аид.
— И даже если отец пожелает связать меня узами брака, жена моя получит тело, но не сердце, — продолжил Астин, сильнее прижимая пальцы юноши, — я взойду на ее ложе только для того, чтобы продлить свой род, любовь же сохраню для ложа нашего.
— Да будет так, Зевс свидетель этой клятве, — прошептал Кассандр, скрепляя слова поцелуем.
Комментарий к Глава 12
* упомянутый рассказ Аристофана является частью Платоновского «Пира».
