– Да, ты учила его какому-то вращению. Ты скрестила руки на груди, и это смотрелось очень здорово. Я помню, мне это показалось весьма профессиональным. Он пытался повторять за тобой и падал. А ты немного злилась на него. Потом ты сама сложила его руки и снова показала ему, как надо делать, но тут вы упали вместе и скользили по льду, пытаясь подняться, но падали опять. Как по мне, вам было очень весело. Затем ты взяла его за руку и начала ездить вокруг него, а он поворачивался вслед за тобой. Ты была очень рада, что у него наконец стало получаться. И вы стали вращаться быстрее – ты вокруг него, а он стоя на одном месте.
Я настолько ошеломлена, что на мгновение забываю, как говорить.
– Я совсем не помню этого.
– А я запомнил, потому что обзавидовался тогда. Помню, как подумал, что он… что он, похоже, по-настоящему хороший отец. А еще я помню, что на тебе был полосатый шарф. С синими, красными и желтыми полосками. Мне он показался таким классным, что я захотел себе такой же.
– Мне кажется, этот шарф я помню.
Кэплан берет мою руку и быстро сжимает ее, и все это воспринимается так естественно. Странно и нежно. Хотя обычно мы так не делаем. Мы лежим на крыше и смотрим на арку из листьев над нашими головами. В сумерках они кажутся синими и неприветливыми, дрожа от ветра. Через какое-то время я отпускаю руку Кэплана и складываю ладони на коленях.
– Вы с Холлис уже помирились?
– Нет. – Кэплан смотрит вверх, а не на меня. – Думаю, это конец. Наверное, так и должно быть.
– Ну вот, стоило мне только начать привыкать.
– Ты о чем?
– О своих новых подружках, конечно.
Мои слова вызывают у него улыбку.
– Теперь понятно.
Кэплан поворачивает голову, и наши лица оказываются в нескольких дюймах[28] друг от друга.
– Какое слово дня было вчера? – торопливо спрашиваю я.
– «Калильный».
– Хм, хорошее слово.
– Нелепость какая-то. Я никогда не буду его использовать. Ты можешь представить ситуацию, в которой я бы употребил это слово?
Я смеюсь.
– Нет.
Кэплан садится, вынимает телефон и смотрит, который час.
– Не хочешь заскочить к нам на ужин? Мы с Олли собираемся готовить спагетти.
– Нет, пожалуй.
Он замечает, что мой взгляд задерживается на его заставке. Это фотография маленькой Холлис в наряде балерины и, конечно, с изогнутой бровью. Меня вдруг захлестывает странное чувство сострадания к ней. Мне хочется написать ей, сказать что-нибудь, вот только не знаю что. Хотя я уверена, что Холлис и слышать больше обо мне не хочет.
– Думаю, мне стоит сменить заставку, – говорит Кэплан.
– Наверное. До завтра.
– Обожаю, когда ты это говоришь. – Кэплан спускается по перекладинам моего старого игрового комплекса, который мы до сих пор не разобрали. То ли потому, что его установил папа, то ли потому, что им все время пользуется Кэплан.
– Кэплан?
– Да?
– Наверное, больше никогда не говори мне ничего такого – ну про то, чтобы вместе сбежать. – Я трусиха, потому что произношу эти слова, только когда он уже спустился на землю.
Он изумленно смотрит на меня.
– Просто вдруг я что-нибудь не то подумаю.
Я залезаю в свою комнату, закрываю окно и принимаюсь наводить порядок, стараясь шуметь как можно громче, чтобы мама слышала меня и понимала, что я ее игнорирую. Однако вскоре это надоедает. Мелочность всегда быстро приедается.
Мы с Кэпланом нечасто говорим о моем отце, но каждый год двадцать второго сентября, в день его смерти, Кэплан начинает тщательно планировать наш совместный досуг. Он никогда ничего не говорит мне, если я сама не спрашиваю, и это всегда забавляет, так как мы все равно вместе тусуемся каждый день. Но учитывая все обстоятельства, то, что в этот день я смеюсь, – его заслуга, и это куда больше, чем сделала за все время тот детский психолог, которому платили бабушка с дедушкой. Она только и делала, что просила меня раскрасить чувства. На самом деле я не умею рисовать, но, к ее чести, когда я затеяла игру в крестики-нолики, она играла со мной и не поддавалась.
В девятом классе на двадцать второе сентября мы отправились в кафе. Кэплан заказал шоколадный молочный коктейль и выжидающе на меня посмотрел. С самого детства мы всегда заказываем разные молочные коктейли: я – ванильный, он – шоколадный. Как-то раз он предложил выпить их по половине, а остальное смешать в один. Кэплан назвал свое изобретение «ванильно-шоколадным вихрем» и утверждал, что он намного вкуснее, чем отдельные коктейли. Помню, когда наши мамы повели нас в кафе, чтобы отпраздновать окончание пятого класса, я спросила его, заказывает ли он себе оба коктейля, если меня с ним нет. Кэплан нахмурился и ответил, что никогда еще не ходил в кафе без меня. Этот случай отложился у меня в памяти лишь потому, что я вспомнила о нем, когда в одиннадцатом классе увидела фотографию, на которой он был с друзьями в кафе после какой-то попойки. Холлис сидела у него на коленях. Они пили один коктейль из двух соломинок. Но тогда, в девятом классе, в сентябре, было еще мало мест, куда мы ходили друг без друга.
– Принесите ей ванильный, – сказал Кэплан официантке, которая выжидающе смотрела на меня.
