Как только я замолчала, моим мучителям пришлось в срочном порядке придумывать новую тактику, потому что теперь их возможности были ограничены. Стоит признаться, они справились. «Мина, если ты неудачница, можешь ничего не говорить» – это, конечно, не самая оригинальная издевка, зато простая. Им оставалось лишь слегка видоизменять ее. «Если ты живешь в психушке, можешь ничего не говорить». «Если ты такая плоская, что даже не носишь лифчик, можешь ничего не говорить». «Если ты спишь, вися вниз головой, можешь ничего не говорить». «Если ты хочешь, чтобы мы выщипали твою монобровь, можешь ничего не говорить». «Если ты хочешь быть Стивеном Хокингом, можешь ничего не говорить». По-моему, последнее придумал Куинн. Потом, во время первой недели девятого класса, когда мы выходили из женской раздевалки на физкультуру, Холлис у меня за спиной крикнула: «Если ты глухонемая девственница, можешь ничего не говорить».
В то время тема девственности, по понятным причинам, очень сильно смущала и расстраивала меня. Эта бесцеремонность и жестокость вдруг заставили меня защищаться и неожиданно даже для себя самой заговорить. Не оборачиваясь, я ответила:
– Если ты предсказуемая тиранша и тупица, можешь ахнуть прямо сейчас.
И клянусь, она ахнула. Тогда я почувствовала себя нереально крутой впервые за долгое время. Да что уж там, вообще впервые.
После этого Холлис больше не издевалась надо мной в открытую, но ощущение блаженной безмятежности длилось недолго. Игнор со стороны Холлис может быть похожим на крик. На удар в лицо. Ты прямо-таки ощущаешь его на себе, пусть она ничего не делает и не говорит, а просто смотрит сквозь тебя. Просто удивительно. Примерно в то время мне пришлось взглянуть правде в глаза – не имело значения, третирует она меня или нет, я все равно обращала на нее внимание. Все обращали внимание на Холлис. Она была из того сорта людей, от которых невозможно отвести взгляд. И я знала еще одного такого же.
– Ты знаешь, почему она мне нравится? – спросил Кэплан, наконец приступая к ванильному молочному коктейлю. – Тогда просвети меня, пожалуйста.
– Потому что она птица высокого полета.
– Что-то я не очень понимаю.
– Она имеет влияние на других.
Примерно в тот же период девятого класса я снова начала говорить в школе. Понемногу, день за днем. Но именно дерзкий ответ Холлис стал тем поворотным моментом, когда я прорвалась на другую сторону. Пусть кошмары и приступы паники, от которых меня скручивало пополам, никуда не делись, но я, как любая другая девчонка, могла говорить, есть, спать и просыпаться, несмотря ни на что.
– За тебя! – сказал Кэплан, поднимая стакан со смесью из ванильного и шоколадного молочных коктейлей. Я посмотрела на свой стакан и только тогда осознала, что уже выпила почти всю такую же смесь.
Когда мы возвращались домой, Кэплан спросил, кому все-таки, по моему мнению, приходится хуже.
– Мне. Я согласна с твоими рассуждениями. Твоя ситуация статистически встречается чаще.
– Да, но сначала ты считала по-другому.
– Ну и что? Уже не важно.
– Никаких «не важно», Мина. Ты думала, мне приходится хуже.
– Хорошо, да, я так думала.
– Почему?
Помню, как у меня свело живот. Я уже давно такого не чувствовала.
– Ладно тебе. Я выдержу, говори.
– Хорошо. Будь мой папа жив, он всегда был бы рядом со мной. По крайней мере, я так думаю. Твой же отстранился от тебя.
Кэплан посмотрел на меня долгим взглядом, ничего не сказав.
– Мне жаль.
Он кивнул и отвернулся. Мы стояли на углу Кори-стрит. У входа в наш маленький тупик огромного мира.
– Вот поэтому мы договорились о правиле «никаких “не важно”», – сказал Кэплан. – И, кстати, почему в прошлом году ты перестала разговаривать?
В этот раз молчала я.
– И есть. И улыбаться.
Я пожала плечами.
– Что произошло на зимних каникулах? Во время вашей поездки?
Я была настолько ошеломлена, что посмотрела прямо ему в глаза. Наверное, мне не следовало этого делать. Наверное, это было очевидно для любого, кто проявлял ко мне внимание. Может быть, я разговаривала во сне. Может быть, он читал мой дневник. Может быть, мы сами все рассказываем кому-то, по чуть-чуть, каждый день, сами того не осознавая. И именно так мы возвращаемся к жизни. Если это правильный человек. Если он слушает.
Делая вид, что убираюсь в комнате, я поднимаю библиотечную карточку, которую мне вернула Джулия. Она сказала, что нашла ее в кармане Кэплана и что она почти не испортилась после стирки. Я сказала ему, что это мусор. Это и есть мусор. Но тот факт, что Кэплан сохранил ее и что Джулия сохранила ее, заставил меня с облегчением усесться на их кухонный табурет.
