– Я ничего не хочу, – возразила я, когда та ушла.
– Ладно, зато хочу я, и чтобы было по половине того и другого.
– Значит, ты выпьешь по половине каждого коктейля, а потом смешаешь их?
– Да, если придется.
Не помню, о чем мы говорили потом, но вдруг поднялась тема отцов, и я спросила:
– Скажи, как ты думаешь, кому приходится хуже?
– Что ты имеешь в виду?
Но Кэплан прекрасно понял, о чем речь, так что я просто ждала.
– Ты серьезно? – Он потыкал коктейль соломинкой. – Я не буду отвечать.
– Ладно. Не важно.
– Ясно. Отличный ход. Тебе, ясное дело.
– Ты так считаешь?
– У тебя был отличный папа, у меня – плохой. Тебе хотя бы было что терять.
– У тебя по-прежнему есть отец, Кэплан.
– Не совсем. Он никогда не хотел становиться отцом.
– Это неправда. – Глупо, конечно, в пятнадцать лет считать, что знаешь все на свете.
– Правда. Он прямо так и сказал маме.
– Ты сам это слышал?
– Они кричали. И мама сказала, что он хотя бы мог притвориться отцом. – Кэплан повертел соломинку в коктейле. – Я не слышал, что он ответил, но могу догадаться.
На тот момент Кэплан уже почти на протяжении года помогал мне преодолевать день за днем. Я хотела сделать для него то же самое, поддержать его, но не знала как.
– Да ладно, люди все время расстаются, – продолжал Кэплан. – Гораздо реже они… ну ты понимаешь…
– Оказываются раздавлены машиной?
– Господи, Мина!
– Прости. Это была шутка.
– Да у тебя талант комика. Тебе следует попробовать стендап.
– Точно. Я на сцене, передо мной толпа людей… – Я начала раскручивать бумажку на соломинке, чтобы чем-то занять себя.
– Когда-то ты не возражала. Помнишь тот конкурс по правописанию, который проводился по всем округам штата?
– Да, когда-то я не возражала против много чего. Это и называется «повзрослеть». Кстати, я хотела поговорить с тобой о бале.
– О, я тоже.
– Нет, я первая. С меня хватит. Я приняла твердое решение. Ладно, когда мы были подростками и ты таскал меня на все эти богом забытые сектантские архаичные мероприятия, но теперь мы в старшей школе, и это уже не смешно. Это грустно. Пришло время признаться, что мы можем интересоваться разными вещами, при этом оставаясь лучшими друзьями.
– Обожаю, когда ты признаешь, что мы лучшие друзья! – Кэплан щеголял шоколадными усами. Я так и вижу его лицо, когда вспоминаю эти мгновения. Ему четырнадцать, шоколад над губой, одна сторона воротника красно-белой полосатой футболки загнулась вверх. – То есть ты хочешь сказать, что я поклонник архаичных сект?
– Ну там собираются все твои адепты.
– Не знаю, что значит слово «адепты», но это явно что-то плохое, так что…
– Это даже хуже, чем ты…
– Так вот о чем я хотел с тобой поговорить…
– Хотя король дураков – самый большой дурак из всех…
– В этом году я хочу кое-кого пригласить. – Он наконец стирает усы и смотрит в свой стакан.
– Пригласить?
– Ну да, девушку. – До него мигом доходит, и он исправляется: – Прости, ты же тоже девушка. Я имел в виду, что хочу пригласить кое-кого на бал. Не как друга. Так что, раз мы все время ходим вместе, я решил сначала узнать, не против ли ты. А так получается, что мы оба получаем выгоду – если, конечно, ты уверена, что не хочешь идти на бал.
– Абсолютно. Мы оба только выигрываем. Ну и кто эта счастливица?
– Об этом я тоже хотел…
– Ты собираешься пригласить Холлис? Или пригласишь кого-то другого, чтобы заставить ее ревновать?
Я знала, что удивила его. А моему интеллекту, безусловно, было нанесено оскорбление. Все вокруг знали, что они нравятся друг другу. И всегда нравились. Так было все время: если Кэплан на перемене вытворял нечто поистине впечатляющее с футбольным мячом, он постоянно смотрел, наблюдает ли она.
– Я решил, что мне следует пригласить Холлис. Это будет честно и по-взрослому.
– Да, так будет лучше всего.
– Прости. Я знаю, она может быть…
– Жуткой?
– Она может быть довольно грубой. Но это все так, игра на публику. Хотя да, она может быть жуткой и нагнать страху. Даже не знаю, почему она мне нравится.
– А я знаю.
Холлис вдохновляла на действия.
Я не могу точно вспомнить, почему решила больше не разговаривать в школе. Некоторым учителям это наверняка не понравилось, но большинство просто перестали спрашивать меня на уроках. Возможно, помогла моя многолетняя репутация любимчика преподавателей. А может, мои письменные работы говорили сами за себя. Я не пропускала ни одного урока и выполняла все задания. Я просто отказалась говорить со всеми, кроме Кэплана, его мамы и своей мамы. А потом мы перешли в старшую школу, и учителя просто не знали меня другой.
