Он усадил Андрея на стул перед собой и, энергично работая пальцами, принялся усердно давить лоб, глаза, уши, щеки пациента, внимательно наблюдая за его реакцией, но ничего подозрительного не обнаружил.
— Может, и тройничный. Попробуем уколы. Они снимут боль. Но, все-таки, по-моему, у вас все идет от зуба. Зря она не послала вас на снимок, в рентгеновский кабинет.
Две недели Андрея кололи, два раза в день кормили таблетками, и дело вроде пошло на поправку: его выписали.
Сдав больничный в бухгалтерию, Андрей зашел к товарищам по работе, в свой отдел, объяснил им историю своих болезней, потом направился на доклад к шефу.
Пожали друг другу руки, и Булатов предложил присесть. Обменявшись с ним взглядами, Андрей невольно заметил, что в шефе произошла некоторая перемена, что-то несвойственное появилось в его облике. Хотя, на первый взгляд, то же спокойное лицо, годами отработанная непринужденная медлительность, степенная уравновешенность, но было и другое: немногословие и некоторая отчужденность во взгляде. Он почти не говорил, к тому же так смотрел на Андрея, словно впервые открывал его для себя. Это не укрылось от Лопатьева, и он спросил:
— Что, очень изменился после больницы?
— Да, в некотором роде. Но не в этом дело. У меня есть разговор к тебе. Хотел сейчас. Но вижу, не успеваю: надо ехать на заседание межведомственной комиссии. А вечером — в столицу. В главк. Давай встретимся в понедельник.
— Я готов! — ответил Андрей и, пытаясь догадаться, о чем предстоит разговор с шефом, вышел и направился на автобусную остановку, решив навестить мать, узнать, как она живет после болезни. У нее, встретив брата и сестру, Андрей просидел долго. Посмотрев на часы, заторопился на почту за письмом, боясь опоздать, взял такси.
Интересно, думал Андрей по дороге к старому, но внушительному зданию главпочтамта, есть ли мне письмо? Как они там? Наверное, тоже беспокоятся: все-таки больше месяца в больнице пролежал. А в нее, к сожалению, мы дорогу находим не в лучшие дни нашей жизни. Сейчас все выясним. Здорово кто-то придумал связь посредством писем. Интересно, кто именно и когда. Впрочем, важно и ценно другое: всего листочек, иногда совсем крохотный, а сколько он радости может доставить человеку! В войну, например, как их ожидали! Эти сложенные треугольником листочки были на вес золота, даже, наверняка, дороже сердцу каждого, у кого там, на фронте, находился родной или близкий человек. А ведь ко всему как практично придумано! Сколько бумаги экономили. Теперь море конвертов, открыток — только пиши! Но сейчас, видимо, столько и так уже не пишут. И не ожидают нетерпеливо, упорно, целыми семьями желанного треугольника.
Письмо — это своего рода зеркало души человека, хотя, конечно, нелегко высказать на нескольких листочках или в нескольких строчках все, что в душе человека таится. Но можно. Каких только писем не бывает!
Отписки. Это письма родным, в которых обычно сообщается, что живы, здоровы, купили то-то, живем и дышим при такой-то погоде, передавайте привет всем родным, приезжайте в гости. А мы бы приехали, но очень некогда. Такие семейные отписки — еще куда ни шло. За ними стоит всего лишь обыкновенная человеческая лень. Куда страшнее по своим нередко очень серьезным последствиям служебные отписки. О них говорить можно много…
Уведомиловки. Это письма знакомым, в которых полно банальных излияний благодарности, приветствий Ивану Кузьмичу, сообщений о Пете, о Коле, которые совсем стали нехорошими, отбились от семьи и т. д. И далее следуют рассказы о себе, о том, каким большим человеком стал, о дочери и сыне, которые — один в музыке, другой в спорте, — по словам педагогов, подают большие надежды; потом следует жалоба на занятость, на нехватку времени, — у каждого из нас его всегда в обрез, о том, что загружен до предела работой, и пожелание при случае, если будешь в наших краях, обязательно заходить в гости. Просьба передавать приветы жене, детям и особо какому-нибудь нужному человеку — Петру Ивановичу…
Письма-жалобы. Они чаще всего адресованы в высокие инстанции. В этих письмах всего может быть через край, с избытком. С одной стороны, это крик души, последняя надежда, ради которой стоит жить. С другой — что бывает очень и очень нередко, — это страшный поклеп, наговор, клевета, принесшие так много бед честным людям, что жутко становится. Иногда даже не верится, что такое могло быть!
Письма-откровения. Их пишут в большинстве случаев настоящим друзьям и любимым. В этих письмах ведется душевный разговор о том, что человека искренне волнует, чем он живет, чего ожидает в будущем: встречи, прощания, достижения, мечты, надежды…
Андрею больше всего нравились именно такие письма. Он считал, что в них, когда пишешь, то почти реально представляешь того, кому они адресованы: мысленно говоришь с ним, споришь, убеждаешь, доверчиво раскрываешь самое наболевшее, распахиваешь душу настежь. Настоящим письмом Андрей считал то, в котором есть душа, есть ее откровение. Пусть даже небольшое, как то, что привез ему Сидельников из «Голубой Руси».
