– Какой педагог?
– Ирина Вениаминовна!
– Звони ей домой. Пока расписания нет. Вот у вас школьные уроки утрясутся, тогда и мы в график войдём.
Даша вышла и уселась на скамейку под шелковицей. Урок отодвигался на неопределённое время. Ничего особо страшного в этом не было, но как позвонить Ирине Вениаминовне, если не знаешь номера телефона? «А вдруг я не позвоню – и про меня забудут? А вдруг дежурная ошиблась – и учительница ждёт меня в классе? А вдруг…»
Так Даша промаялась некоторое время, пока негромкий, но очень хороший голос не сказал прямо над ухом:
– Снова тот же ребёнок, и снова на том же месте.
От неожиданности Даша вздрогнула и подняла голову. Рядом стояла круглая тётенька с короткими волосами и добрыми глазами. Она совершенно не улыбалась, но Даше показалось, что улыбка всё же жила где-то у неё внутри.
– Почему грустишь? – спросила тётенька.
– Я пришла на урок, а меня дежурная не пустила. Сказала, чтобы я Ирине Вениаминовне позвонила. А у меня нет её телефона.
– Ну, тревоги твои понятны. Даша? Заяц? Верно?
– Да.
– Меня зовут Елена Артёмовна. Я тоже учитель музыки. Но буду учить тебя не фортепиано, а нотной премудрости. Называется сольфеджио. Расстраиваешься ты зря. Никто о твоём существовании здесь не забудет. Ко мне на занятия придёшь с двумя нотными тетрадками, когда тебе об этом скажет Ирина Вениаминовна. А телефон – вот.
Елена Артёмовна вырвала из блокнота клетчатый листочек, написала несколько цифр, попрощалась и ушла.
Вечером Даша вместе с мамой ходила к бабушке Авдотье звонить, потому что домашний телефонный аппарат давно поломался, а мобильный стоил очень дорого. Она сама набрала номер телефона, но, когда услышала голос Ирины Вениаминовны, растерялась и никак не могла объяснить, кто она такая.
– Давай-ка я сама поговорю, – вмешалась Настасья и забрала трубку.
Даша обиделась, вжалась в пальто и куртки бабы-Авдотьиной вешалки и оттуда слушала все эти «да», «нет», «обязательно» и «спасибо, хорошо». «Спасибо, плохо» – вот что ей хотелось сейчас сказать. «Почему взрослые не понимают детей? Даже мамы? Почему им всегда всё надо делать быстро и правильно?»
– Даш, а Даш, ты где? Я тебя потеряла! – Настасья повесила трубку и дёрнула дочь за колено, торчащее из-под кипы одежды. – Вылезай быстренько!
– Опять быстренько. По телефону – быстренько. Мамочка, я сама хотела поговорить с Ириной Вениаминовной, а ты…
– Ну, прости, не обижайся. Ещё наговоришься за семь лет.
– Я не за семь – я сейчас хотела!
– Дашка, не капризничай! Выползай и двигай домой! Ну, прости, не думала, что для тебя это так важно. Прощаешь?
Разве можно не простить маму, тем более если она сама извиняется? Даша выбралась из-под одежды, кивнула:
– Прощаю. Только в следующий раз так не делай. Хорошо?
– Не буду.
– А что сказала Ирина Вениаминовна? Она про меня не забыла?
– Что ты, доченька! Ты же теперь ученица её класса. Ирина Вениаминовна не может о тебе забыть. Но занятия в музыкальной школе начнутся чуть позже, примерно через неделю.
Несмотря на мамины уверения, на всякий случай всю неделю я бегала в музыкальную школу и доканывала Варвару Сергеевну одним и тем же вопросом: не пришла ли Ирина Вениаминовна?
Наконец настал этот день.
Я постучалась, услышала «войдите» и открыла дверь.
– Здравствуйте. Я пришла!
– Здравствуй, Даша! – Ирина Вениаминовна улыбнулась, и я поняла, что мои страхи были глупыми и просто испортили мне целую неделю жизни.
Следующие сорок пять минут я училась правильно усаживаться, разводить в стороны локти и делать мягкой отчаянно сопротивлявшуюся этому руку. С удовольствием не сутулилась и с таким же удовольствием пыталась сидеть на краешке музыкального стула.
Когда же Ирина Вениаминовна позволила опустить нужный палец на нужную клавишу, от удовольствия я зажмурилась и промазала.
Попадать в клавишу было неимоверно сложно. Я сопела и громко дышала, Ирина Вениаминовна смеялась, говорила, что чувства музыкант должен выражать не носом, а музыкой. Я кивала, но продолжала сопеть.
И это было только началом.
После уроков Ирина Вениаминовна отвела меня в учительскую, где стояло не лучшее, но отныне «моё» пианино.
…Самый сложный период – знакомство с нотной грамотой – я пробежала играючи. Может быть, потому, что продвигались мы очень быстро. Уже к концу сентября я запомнила нотный стан и не без гордости показывала Ирине Вениаминовне, какая нотка «живёт» на четвёртой добавочной линейке сверху. Я даже нарисовала домики для нот. С разными окошками, занавесками, антеннами и трубами, не оставив никакого шанса «одомашненным» нотам забыться.
Однажды Ирина Вениаминовна принесла на урок огромное зелёное яблоко.
– Дашуха, ты яблоки любишь?
– Люблю.
– Кислые или сладкие?
– Сладкие!
– А как ты думаешь, что это у меня в руках такое?
Я сначала подумала, что Ирина Вениаминовна решила надо мной подшутить: неужели я, семилетний человек, не знаю, что такое яблоко?! Но потом догадалась, что это она специально, и просто ответила:
– Яблоко.
– А вот и неверно. Это нота. Яблоко целое, и нота целая. Запомнишь?
Запомнить про яблоко было так легко, что я даже не стала ей отвечать.
