– Они поженились почти сразу, как Андрюша учебу в институте закончил. Я по сей день не знаю, чем его Ленка зацепила – ни ума, ни совести. Впрочем, про совесть я тогда еще не догадывалась, а ум – не всякой женщине он обязателен. Поэтому только радовалась за них, да и как я могла в судьбу вмешиваться. Вот судьба сама и вершила: пригласили его в Германию. Андрей эту страну не шибко любил, догадаться не сложно – он тот еще патриот. Согласился, как мне кажется, только потому, что лабораторию обещали, о какой здесь в то время и мечтать не могли. Ну и Лена его каждый день умоляла. Она у меня была из тех, кто, как ты, Роберт, сказал бы, только и ждет, чтобы свою коробку в сильные руки да теплое место пристроить. У Андрюши были большие успехи в работе, и, когда срок пребывания подошел к концу, его, естественно, уговаривали остаться. Если бы он тогда согласился, еще пять лет родины не видел. Вот и не решился. Ленка моя, как оказалось, возвращаться не собиралась: ему истерику закатила, а когда поняла, что бесполезно, попросила развод и тут же выскочила за какого-то герра. Андрей приехал один. Я долго не знала, как ему в глаза смотреть, когда он приходил; себя виноватой чувствовала, его тоску насквозь видела. Он и сейчас такой – чем хуже на душе, тем больше отшучивается. У него в этом городе, кроме меня, никого не было, поэтому виделись часто. Я без конца пироги пекла, все боялась, что голодом себя уморит. А когда заметила, что он снова человеком становится, такая радость взяла, будто это моих рук дело. Я понимала, конечно, что не пирожки ему помогли, а время обиды стерло. Человек ведь, пока обиду носит, на глазах чахнет. Только многие за нее будто специально цепляются, отпустить не хотят, врагами на всю жизнь становятся, обидчика проклинают и сами не живут по-настоящему. Андрюша, как ее простил, сразу в себя пришел. Его в иностранную фирму звали, а он решил преподавать и правильно сделал, наверное. Если бы у меня был родной внук, все равно б его крепче Андрюши любить не могла. Ведь если подумать, кто я ему – бабка непутевой бывшей жены? Я от своей Ленки столько заботы за всю жизнь не видела, сколько он мне за последние годы дал. Незадолго до восьмидесятилетия меня стало подводить давление. Однажды это случилось при Андрее, тогда он и предложил, чтобы я к нему переехала. Возражений моих слышать не хотел. В восемьдесят лет, говорит, человеку крайне неприлично одному жить. А еще, когда тебе восемьдесят, непременно нужно угощать кого-то пирожками. Так и уговорил. А если и пожалел об этом, ни разу виду не подал. Да и я себя тут чувствую не прижитой сироткой, а полноценной хозяйкой. Могу поспорить, если нужно, побранить его. Он тоже на слова не скупится, коли меня приструнить пора, но никто ни на кого не в обиде. Так и живем.
Мы слушали очень внимательно, стараясь не упустить ни одной детали. Не то чтобы меня интересовали сплетни, нет, просто каждая подробность, доведенная до моего воображения, прибавляла портрету Синицына новые черты, а я чувствовал уверенное желание узнать этого человека как можно лучше. Вскоре Татьяна Петровна закончила свой рассказ и, ссылаясь на усталость, попросила проводить ее до спальни. Ни я, ни Роберт не знали, что делать дальше. Самовольно покинуть пост мы не могли, но и слоняться по чужому дому представлялось не слишком правильным, поэтому мы приняли решение остаться в кабинете, откуда в случае необходимости могли услышать бабушку. Я принялся нарезать круги по комнате, стараясь внимательно рассмотреть содержимое ее шкафов. Не ощущая себя больше слоном в посудной лавке, я осмелел до того, что начал брать в руки все, что попадало в поле моего зрения.
– Знаешь, тут очень просто, думаю, я тоже мог бы тебе помочь, – сказал Роберт, взяв мою тетрадку. – Да ты и один справишься, достаточно пару раз перелистать учебник.
– Мне придется долго листать, я упустил самое начало, – угрюмо ответил я, заглядывая в окуляр стоящего на столе микроскопа.
До недавнего времени я не имел ни малейшего желания восполнять пробелы в химии. В какой-то степени я даже гордился ими: я воспринимал их как чистой воды протест против методов преподавания Снежаны. Если подумать, разве это не упущение педагога, когда способный ученик вдруг необъяснимо туп в его предмете? Одним словом, все то, что сообщает мне человек, не являющийся для меня авторитетом, срабатывает прямо противоположным образом.
