Первую пару сегодня он проводил у только что прибывших заочников. С ними, как я вскоре узнал, он позволял себе вытворять все что угодно и зачастую начинал занятие с чего-нибудь неожиданного. Новоиспеченные студенты никак не хотели успокаиваться. Синицын подождал положенные пять минут, затем сходил в лаборантскую и вынес оттуда две пробирки с прозрачной жидкостью. Я наблюдал за студентами – интерес проявили только некоторые, остальные продолжали галдеть. Внезапно раздался звук бьющегося стекла, Андрей Михайлович вскрикнул и спрятал руки за спину. Заочники прекратили обсуждения и молча уставились на него. Делая вид, что корчится от боли, Синицын повернул к ним свои окровавленные ладони. Девушки завизжали, мужчины сидели бледные – вид этих рук был ужасающим. Правда, кровь не струилась с пальцев, а выглядела скорее запекшейся, но кому в тот момент было дело разбираться. Добившись полного внимания к своей персоне, Синицын вытер руки влажной салфеткой и произнес:
– Как видите, господа заочники, даже тем из вас, кого отчислят ввиду неуспеваемости по моему предмету, эти лекции будут полезны. С подобными фокусами вы вполне сможете подрабатывать на корпоративах у бывших успешных студентов.
По аудитории пронеслись приглушенные вздохи, сменившиеся абсолютной тишиной.
– Я планировал начать с другого, но волей случая нашей сегодняшней темой будет взаимодействие хлорида железа и роданида калия, – сообщил торжествующий Синицын.
Я ликовал вместе с ним, как будто лично приструнил эту гудящую толпу. Когда заочники покинули аудиторию, Синицын спросил:
– Ну как, остаешься, Макс?
– Конечно!
– Отлично, следующая пара у четвертого курса, работать будешь ты.
– Я? Я-то что могу сделать? – переполошился я.
– Элементарно. Будешь следить, чтобы не списывали. Если понадоблюсь, ищи в буфете – со вчерашнего дня ничего не ел. С отъездом Татьяны Петровны дома шаром покати.
– Куда она уехала?
– Разве не говорил? Забыл, наверное. Я устроил ее в санаторий. Общество таких же молоденьких барышень, думаю, пойдет ей на пользу.
– Понятно. А студенты? Они же в любом случае будут списывать.
– Об этом позабочусь. Появишься после того, как я выйду из аудитории. Будут наглеть – делай вид, что помечаешь что-то в блокноте.
Не знаю, что сказал Синицын этим товарищам, но я себя чувствовал как минимум доцентом. Они в мою сторону даже смотреть боялись, не то что шпоры доставать. Андрей Михайлович вернулся только к концу пары, собрал работы и отпустил всех, включая меня, по домам.
Я приходил к нему на кафедру каждый день каникул, и это сильно нас сблизило. И на обед он теперь обязательно брал меня с собой. Мне нравилось наблюдать, с каким любопытством смотрят на нас остальные преподаватели, особенно женщины. Как я понял, Синицын был у них на особом счету.
Мы много беседовали на разные темы – его предмета я старался не касаться. В то время я осознал одну очень важную вещь: если ты общаешься, скажем, с врачом, совсем не обязательно говорить ему о болезнях и медикаментах. Я ведь тоже ощущал себя немножко медиком и просто бесился, когда меня спрашивали о медицине. Но я – это я. Отцу бы, может, и понравилось. И все же узкие специалисты, как и остальные люди, тоже интересуются историей, культурой, жизнью, наконец. Поэтому в перерывах мы с Синицыным беседовали в основном о жизни.
– Я рад, что вы подружились с Робертом, – сказал он однажды.
– Я тоже, – искренне признался я.
– С одной стороны, вы очень похожи, а с другой – как бы дополняете друг друга. Это будет долгая настоящая дружба, и мне приятно, что я отчасти способствовал ее зарождению.
– Мы познакомились как раз вовремя. Это заполнило то, что я пытался засыпать чем-то вообще вот не нужным. Я не хочу возвращаться к пацанам. Я как-то легко порвал с ними, что даже странно, что так долго не решался.
Синицын задумчиво смотрел в окно. Мне кажется, загляни туда какое-нибудь чудище, наподобие йети, он бы и его не заметил. Свое молчание он нарушил лишь спустя пару минут.
