Когда мы открыли, то малость остолбенели. Мало того, что это была Света Ракета, страдавшая таким топографическим кретинизмом, что было страшно отправлять её в магазин через дорогу. Так она еще стояла с повязкой на голове, измазанная кровью. Больше всего она напоминала белогвардейского офицера, который чудом выбрался из жестокой рубки, когда его отряд напоролся на красную эскадрилью.
− Меня собака укусила за голову, − глупо улыбалась Ракета.
− Как ты нашла нас? − хором спросили мы.
− Не знаю, шла, шла и нашла…
− Какая собака? − первым пришел в себя Бертран.
− Бешенная.
− Точно собака?
− Точно.
Бертран пожал плечами и достал декоративную тыкву, из них он мастерил отличные маракасы. Катая зерна, он курил сигарету, не вынимая изо рта, презрительно щурясь, напоминая Хэмфри Богарта, перешедшего с выпивки на травку.
Я осмотрел Ракету, голова у неё была на месте, рана была неглубокой, только сильно содрана кожа и разило перегаром, как от винной бочки. И еще глаза глядели куда-то внутрь.
Она забралась на диван с ногами и понесла чушь, пересказывая, как пошла в гости к знакомому мужику, упилась там в драбадан, стала лезть с поцелуями к хозяйскому стаффордширу, пока четвероногий убийца не тяпнул её за голову. Удивляло, как он ей всю голову не откусил. Потом она рассказала, как вся в крови убежала на улицу, как оказалась в машине пожилого вора, который её перебинтовал и утешил. А вот как она попала к нам, Ракета не помнила.
− Шла по темным дворам, вдруг слышу музыка, которая только у вас и бывает, я и постучала… Тсс, слышите, − вдруг прислушиваясь, прошептала Ракета. − В мусорном ведре что-то шевелится.
− Это крыса, она там уже целый час возится, − спокойно объяснил Бертран.
Для пущей убедительности я стукнул по ведру, и оттуда выскочило малоприятное волосатое создание и исчезло в ближайшей дыре.
− Вот, − сказал я, обращаясь к широко открытым от ужаса глазам, которые уже не смотрели внутрь, а натурально сверлили реальность. − Так и живем.
− Убейте её, − прошептала Ракета.
− Крысы бессмертны, − философски изрек Бертран. − Они символ плодовитости и неистребимости. Люди, родившиеся в год крысы, обладают приятной внешностью и сексуально привлекательны. Не смотрите на меня так, я родился в год Собаки.
Ракета обвела обалдевшим взором наше жилище. Потом наклонилась вперед и громко и отчетливо спросила, словно иначе слова могли рассыпаться на буквы и потеряться в мусоре:
− Ребята, а что вы, вообще, делаете здесь?
Мы переглянулись, но промолчали.
− Вы хоть знаете, где вы находитесь? Это же просто сгусток гнили, − заявила она, указывая на наш жилищный аппендикс и вокруг.
− Ну уж так и гнили, – не поверили мы.
Хотя, конечно, в чем-то она была права.
Пока Ракета изучала смелые решения нашей дизайнерской выдумки, мы сели за долгий ночной чай, в течение которого мы всегда что-то вырезали, клеили и мастерили, продолжая обвешивать нашу конуру, как рождественскую елку. Но она все равно больше напоминала неказистую шкатулку забитую дешевым серпантином.
Сначала Ракета до упада хохотала над нашими сосредоточенными физиономиями, потом на неё снизошло озарение, и она наскоро объяснила смысл жизни − как достичь того, чтобы исполнялись все желания посредством учения майя. Вот так Ракета поселилась у нас.
Я совсем перестал вылезать из нашей помойки. Целыми днями мы с Ракетой кувыркались на диване, ели жаренный бэнг и слушали раннюю психоделику, имевшейся у нас предостаточно: от «Резидентс», «Фауста» и «Гонга» до «Оркестра третьего уха» и «Сэма Гопала». Головокружение не покидало нас даже во сне.
Когда Серегины деньги кончились, я стал ходить за продуктами к отцу, он с семьей жил через три квартал. Забегая к ним под разными предлогами – попить кофейку, стрельнуть мелочи на автобус, я потихоньку тащил овощи, крупы и деликатесы, прямо как лучший ученик наших крыс. Но искать работу не хотел, я понимал, стоит уйти больше, чем на пару часов, и Ракета исчезнет с дивана. Мы оргазмировали так отчаянно, что перестали появляться крысы, и Бертран приходил через день. Хотя телу и душе было комфортно, я чувствовал, как воронкой меня закручивает куда-то, откуда я еще долго буду выбираться. Жизнь напоминала загадочную неясную картину, выхваченную фотовспышкой из сумерек.
Как-то теплым августовским днем утихавший солнечный жар вливался в приоткрытое окно, желтое небесное колесо собиралось закатиться за высокий дом, ощетинившийся антеннами. Редкий порыв знойного ветерка, и в комнату влетели первые два желтых листка. Еще слабый порыв, и они слетели с подоконника в постель.
