Мы лежали голые поперек дивна, уставшие и завороженные, глядя в окно, как за колыхавшейся занавеской ускользает лето. И чувствовали одно и то же − наше право удерживать волшебство приближения осени. Из света вокруг можно было шить муаровые одежды. Каждое подрагивание занавески, каждый солнечный блик и взлетающий лист, пропитанный светом, отзывались желанием жить. Они находили в душе неведомые струны, играя на них радость, внушавшую, что наступила пора вечной любви и более ни одно пугающее наваждение не коснется души. Мы в ладонях любви, познали её тайну и ушли от суеты и тлена.
− Знаешь, мне вдруг показалось, − улыбалась Ракета, − будто мы лежим в уютном номере маленькой гостиницы на морском побережье, ты художник и твоя жизнь посвящена только этому, а я твоя спутница, мы счастливы и нас не ждет ничего иного, только эта чудесная предосенняя пора, море, прогулки и разговоры.
Легкое дуновение и в комнату влетел еще один желтый лист. Непривычная тишина, ни звука. Вдруг ветер подул сильнее, и опавшие листья, громко шепча, побежали прочь со двора. Солнце ласково подмигнуло напоследок из-за крыши, и сердце внутри чуть не задохнулось от счастья видеть и ощущать эти чудеса. Очарованные волшебством мы уснули, а проснулись от того, что в окно лез пьяный Бертран. Он свалился с подоконника, сломал настольную лампу, опрокинул стол и уснул. Ночью на нем плясали крысы.
Слушая нечеловеческий храп и глядя на прыгающие в темноте силуэты крыс, я подумал, что солнечное видение было лишь призрачным знаком любви, а не самой любовью.
Утром Ракета положила мою руку в дельту Венеры и сказала, что голова зажила, и у нас есть пару часов, пока она не поехала домой. Насчет головы я не был уверен, но сделал все, что в моих силах. Она ушла на дрожащих ногах, глянув на прощание влажными от возбуждения глазами. Я и сам чувствовал, что отпускаю её, чтобы терять и находить.
− Налей чаю, − просипел Бертран, когда я закрыл за Ракетой дверь.
Он приподнял голову, и я увидел огромный синяк под глазом.
− Эк, тебя разукрасило, − наклонился я. − Это ты так ночью с подоконника упал? Или как?
− Или как, − чужим голосом выдавил Бертран. − Дай ложку.
Он попил чаю и скоро подобрел, даже заулыбался.
− Это меня недалеко отсюда, − указал он на фингал. − В соседней трущобе два у**ищных монстра спросили покурить. Вот мы и покурили. Как я, вообще, от них живой ушел?
− Охренеть можно.
Бертран задумался.
− Ты знаешь, − заговорил он своим голосом, − у меня складывается ощущение, что мы здесь, как в заключении. Скоро весь этот бардак с крысами и вонью перекочует к нам вовнутрь. И будет там догнивать. Я этого не выдержу.
− Я тоже, надо сваливать отсюда.
− Надо. А Серега?
− Забудем о нём.
Мы пожали друг другу руки.
− Знаешь, − сказал Бертран, − а все-таки ты зря связался с Ракетой.
− Почему?
− Это не женщина, а мясорубка любви. Никогда не привязывайся к ангельским шлюхам, если не хочешь увидеть свое сердце разделанным на котлеты.
− А если это настоящая любовь?
− Дурак ты, − усмехнулся Бертран, − еще не раз пожалеешь, что когда-то подумал такое.
− Ладно, перестань, это мои дела.
− Твои, твои, − покачал он головой с неподдельным сожалением.
− Да всё хорошо, завтра мы выходим на свободу. Это нужно отметить.
Мы открыли бутылку вина, включили позапрошлогодний «Mule Variations» Тома Вэйтса и стали прощаться с трущобами. Сидя по-восточному, поджав ноги, напротив друг друга, мы глазели по сторонам и улыбались, мы точно знали − завтра съезжаем.
Один мой друг умер из-за любви. Все думали − пуля вошла ему в затылок, когда он покупал дурь. Нет, любовь. И вены его были истыканы не иголками, а острыми яростными жалами любви. Для неё обычное дело вытворять подобные штуки. Это она правила дуло Дантеса, это она остановила сердце Хендрикса. Любовь всегда с веселым хрустом перемалывает наши кости ради нас самих. Проси пощады, вымаливай прощение, а она без устали будет наносить раны, одна глубже другой. И оттуда фонтаном будет вырываться не кровь, а семя, которое уже не принесет жизни, а прожжет насквозь, словно серная кислота.
Если здесь и есть любовь, то она принимает самые невероятные формы. Её ножи крутятся медленно, они входят в тело плавно и мягко, кромсая, как говядину на фарш. Каждый день любовь гонит нас − нет сил отдышаться. Беги или не беги, а её мясорубки отделают так, что не раз взмолишься о пощаде.
Небо есть небо, а земля − это земля, и тот, чья это вотчина, крутит потихоньку ручку мясорубки, задумчиво перебирая наши сердца.
Утром мы с Бертраном позвонили старому другу Бананану, узнать − не хочет ли он поиграть с судьбой и встретиться. Нам было весело, мы хохотали у телефонной будки и подмигивали друг другу, мы только что сбежали из трущоб. В одной из коробок с кассетами нашлась забытая заначку из Серегиных денег − отличный повод кутнуть, пригласив старого друга. А нам сказали, что несколько дней назад он уже сыграл с судьбой, и его убили.
