После двух месяцев, проведенных бок о бок с моей польской мамой, я пришла к ужасающему открытию — пани Бащя настоящий командир в юбке и любит, когда все и вся следуют ее ценным указаниям. О ее любви руководить и контролировать я догадывалась и раньше, но в силу моего языкового бессилия не могла в полной мере оценить масштаб этой любви. Она просто обожала давать советы и рекомендации, и если первое время я смутно представляла, о чем идет речь, то после того, как уровень моего польского языка сдвинулся с нулевой отметки, меня неожиданно озарило, что моя новая мама каждое утро начинает с обязательной порции настоятельных рекомендаций на тему, чем мне сегодня заняться.
Каждый день примерно в семь утра в нашей квартире раздавался телефонный звонок.
— Маринка? Ты што, śpisz?[27]
Обычно я что-то невнятно бубнила про то, что я вроде как встаю, хотя, конечно, в это время чаще всего досматривала последний сон.
— Вставай. Пасматри пагода какая! Idż na rower![28]
Минут через двадцать звонок раздавался снова, и пани Барбара, убедившись, что я уже не сплю, продолжала список рекомендованных для меня занятий. Настойчиво предлагалось проехаться на велосипеде, пойти на прогулку в парк, в лес, пройтись, проехаться, сходить в кино, сходить в музей и т. д. Если я выбирала отличную активность от той, которую мне заботливо предлагала свекровь, советница без устали настаивала на том, чтобы я сделала хоть что-то из предложенного ею списка. Почему? Да просто потому, что командир пани Барбара всегда права и лучше знает, чем мне заняться, и вообще приказы главнокомандующего, как известно, не обсуждаются.
То же самое касалось и еды. Моя свекровь каждое утро заботливо оставляла под балконными дверьми что-то съедобное: овощи, фрукты, салат, суп, хлеб, бутерброд, орешки и т. д. Первое время этот жест мне казался безумно милым и трогательным, но через какое-то время таковым казаться перестал, потому как пани Бащя ревностно следила за тем, чтобы все оставленное под дверью было съедено если не немедленно, то хотя бы вечером того же дня.
Поскольку квартира, в которой мы жили, принадлежала ей, то запасные ключи у нее, конечно же, имелись, и стоило мне выйти за порог, как через пару минут на этом пороге появлялась пани Бащя собственной персоной, дабы проверить, все ли в порядке.
К списку «все ли в порядке» также относилась проверка, съела ли я утренний бутерброд или овощи, доставленные ею под балконную дверь. Если, не дай бог, оказывалось, что что-то осталось недоеденным или, того хуже, нетронутым, то к моему возвращению меня ждал разговор со свекровью с настоятельной рекомендацией отправить в живот то, что она принесла утром.
Все мои действия подвергались строгой проверке и при необходимости критике. При малейшем нарушении негласного устава я получала выговор и несколько советов, как надо себя вести, что есть и т. д. Особенную бдительность командир пани Барбара уделяла всему, что было связано с ее сыном.
Первое время, когда ее сын, а по совместительству и мой муж, возвращался из рейса, мне не разрешалось готовить. Пани Бащя, заранее узнав день возвращения пана капитана, спешила доставить готовый обед со словами:
— Эта его любимое danie[29].
С этими словами, всучив мне кастрюлю, она выдавала инструкции, как подогреть и подать на стол.
Мои попытки приготовить что-то другое обычно пресекались со словами:
— Атдахни. Я сама. Я знаю, что он лубит.
Рубашки мужу я наглаживала под пристальным взглядом пани свекрови. Она присаживалась рядом, пытаясь говорить на отдаленные темы, но глаз не спускала с утюга и конечно же не забывала между делом напоминать, где надо прогладить лучше и как удобнее рубашку уложить на гладильной доске.
Перед глажкой все рубашки проходили обязательный отбор на чистоту. Если где-то оставалось пятнышко размером с миллиметр или, по мнению свекрови, воротничок был недостаточно чист, рубашка немедленно конфисковывалась со словами:
— Я сама пастираю.
Проверялось также и санитарное состояние нашей квартиры, а точнее, квартиры нашей польской мамы. Я добросовестно убиралась раз в неделю, намывала полы, протирала пыль и надраивала сантехнику в туалете. Поскольку квартира была небольшая, а точнее, крохотная, и бо́льшую часть времени я находилась в ней одна, то уборка не занимала много времени. Свекровь, каждый раз услышав в трубке телефона историю о том, что я убралась или как раз таки убираюсь, повторяла:
— Астафь! Idż na rower![30] Я патом сама сделаю.
Я вопреки советам конечно же продолжала натирать пол и мыть посуду, пытаясь тем самым продемонстрировать заботу о нашем жилище, но мои старания были напрасны, и после каждой моей уборки пани Барбара проводила собственную. Демонстративно она этого никогда не делала, но между делом всегда любила подчеркнуть, как и где надо лучше убраться, не забывая припомнить, где не дотерла я.
