2 августа в облике намечается деталь, связанная, видимо, с образом «царя-монаха» – реальный Иван IV усердно исполнял в жизни эту роль:
«Попробовать Ивану очень длинные волосы тоже»[198].
Черная до пят рубаха-ряса с массивным распятием на золотой цепи была определена как основное одеяние Ивана после его мнимой болезни и «чудесного» выздоровления. В эскизах этой «рясы» Эйзенштейн тщательно прорисовывал расширяющиеся рукава – и это, конечно, неслучайная деталь в костюме. Он нашел в «Пособии к изучению устава Богослужения Православной Церкви» протоиерея Константина Никольского важную характеристику: «Монашеская одежда „своей свободной развеваемостью изображает крылатость ангелов, и потому называется ангельскою одеждою…“»[199]
ХРАМ ВОЗНЕСЕНИЯ В СЕЛЕ КОЛОМЕНСКОЕ ПОД МОСКВОЙ. 1532. ГУЛЬБИЩЕ ХРАМА С ЮГО-ЗАПАДНОЙ СТОРОНЫ. ФОТО И. ГРАБАРЯ
22. I.43. КРЫЛЬЦО АЛЕКСАНДРОВОЙ СЛОБОДЫ ЧЕРЕЗ ФЕЛОНИ, СВЕРКАЮЩИЕ НА СОЛНЦЕ (1923-2-1733. Л. 2)
НАТУРНАЯ ДЕКОРАЦИЯ «КРЫЛЬЦО ДВОРЦА В АЛЕКСАНДРОВОЙ СЛОБОДЕ». 1942. ХУДОЖНИК И. А. ШПИНЕЛЬ. ФОТО В. ДОМБРОВСКОГО
СЪЕМКА КАДРА «КРЫЛЬЦО ЧЕРЕЗ ФЕЛОНИ». ФОТО В. ДОМБРОВСКОГО
На обороте листа с этой выпиской – другая цитата: «О казни рязанцев про Фёдора Басманова пишет Курбский: „У них же был воев [т. н. воинов. –
«Падшим ангелом» назвал самого Ивана IV Белинский – его мнение Эйзенштейн выписал еще в Москве[201].
Эти выписки объясняют, почему Эйзенштейн настаивал, к изумлению Якова Ильича Райзмана, чтобы черная меховая шуба царя была скроена и сшита с «крыльями» – так, как в реальности на Руси не делали (к чести великого портного, он принял сложное задание режиссера и блистательно выполнил его).
Но накануне съемок эпизода Эйзенштейн все еще колебался в выборе между рубахой и шубой – может быть, именно потому, что при противоположности абриса в них был общий мотив крыльев падшего ангела.
Съемки «Крестного хода» начались в январе 1943 года. Выпал долгожданный снег, и запорошенное им ровное поле колхоза имени 2-й пятилетки, чудом найденное в гористых окрестностях Алма-Аты, могло сыграть роль околицы – теперь уже не Москвы, а Александровой слободы.
Снег был совершенно необходим для этого эпизода. И не только потому, что исторически депутация к Ивану IV отправилась в Александрову слободу в январе 1565 года. Выбор
«Я позволю себе начать с исторического пейзажа… ‹…›
Сперва нужно поставить вопрос о том, что пейзаж имеет свой образ, и затем можно говорить о том, что он должен иметь исторический образ. ‹…›
Какова же особая образная задача, которая должна лежать на историческом пейзаже? Я думаю, что одно обстоятельство для исторического пейзажа характерно. Это ощущение отдаленности… то есть одно из первых условий – небольшое количество частностей, которые можно обозреть в этом самом пейзаже. Это – если лапидарно сказать. А более пышно сказать – пейзаж должен работать в исторической картине главным образом своими обобщенными и обобщающими чертами. ‹…›
Мы стремились в „Александре Невском“ везде по возможности это соблюдать для городского пейзажа и для пейзажа Переславля. Предел был достигнут в Чудском озере, где лед и серое небо. Попробуй разбери, когда это происходит»[202].
Готовясь к съемкам «Ивана Грозного», Эйзенштейн выписал из статьи Белинского «Русская народная поэзия» соображения другого порядка, по которым великий критик представлял себе образ исторического пейзажа той эпохи:
«Кровавое самовластительство Грозного, смуты междуцарствия – все это так гармонировало и с суровой зимой, и с свинцовым небом холодной печальной осени, и с бесконечностью ровных и однообразных степей…»[203]
