Непосредственным предшественником замысла «Галереи» был длинный тревеллинг камеры в финальном эпизоде уничтоженного первого варианта «Бежина луга». Смертельно раненный Отцом Степок умирал на восходе солнца, Начполит нес его через березняк, за ним шли деревенские ребята с табуном, который пасся в ночном. Как вспоминала Пера Моисеевна Аташева, для съемки кадра проноса проложили вдоль опушки березняка рельсы, по которым камера Эдуарда Тиссэ на тележке двигалась параллельно траурному шествию, то сопровождая Начполита со Степком на руках, то отставая от него, чтобы снять вереницу печальных детей с лошадьми, то опять его догоняя. Шествие медленно двигалось за березами слева направо, а на переднем плане справа налево, на темном фоне (в лес еще не проникли солнечные лучи) проплывали белые стволы, и синкопированный ритм их движения сопровождался мелодией «Плача по Степку», написанной Гавриилом Поповым для четырех виолончелей[244].
Среди сохранившихся срезок «Бежина луга» не оказалось кадров этого тревеллинга. Монтажер Эсфирь Вениаминовна Тобак призналась, что, выполняя просьбу Эйзенштейна нарезать кадры – до отправки на смыв копии запрещенного фильма, – не смогла вторгнуться ножницами в этот длинный кадр и нарезать его фазы: «Кадрики все равно не передали бы то, что было на экране». Пера Моисеевна, рассказывая об этом эпизоде, вспоминала, что его невозможно было смотреть без слез, и утверждала, что по чувству сострадания у зрителей он превосходил сцену траура по Вакулинчуку из «Потёмкина».
Действительно, «Убийство Владимира Андреевича» входит в одну из лейтмотивных линий в фильмах Эйзенштейна: плач по жертвам исторического развития.
Неудивительно, что придуманный для «Ивана Грозного» тревеллинг камеры Андрея Николаевича Москвина был возрождением и развитием проезда камеры Эдуарда Тиссэ в «Бежине луге», но вместе с тем развитием и альтернативой «меняющейся точке зрения» в «Потёмкине».
28 августа 1947-го, через год после запрета Сталиным второй серии, в материалах для книги «Метод», над которой Сергей Михайлович работал уже много лет, появилась заметка о поразившем его самого сходстве между двумя сценами – из «Идиота» Федора Михайловича Достоевского и из его «Ивана Грозного».
Заметка относится к категории pro domo sua, то есть записана «для самого себя». Публиковать в СССР такие наблюдения и признания, как и вообще книгу «Метод», было невозможно. Темы, затронутые в ней Эйзенштейном, а тем более его выводы подпадали – не без оснований – под опасные по тем временам обвинения во фрейдизме, формализме, идеализме, в некритическом отношении одновременно к «буржуазной» западной философии, к восточному мистицизму и к реакционному, по мнению советского официоза, русскому писателю.
Вот начало этой заметки:
«Сейчас перелистываю по поводу „потока“ „Идиота“ Достоевского. Сцену с глазами Рогожина и проходом князя Мышкина через Петербург, кончающуюся покушением Рогожина.
Поражает обстановка и атмосфера Mlb в самой сцене убийства после длинного хода к ней сквозь Петербург, очень пленившая меня. Перечитывал „Идиота“ в Кремлёвке после инфаркта: тогда и обратил внимание на весь этот комплекс сцен как отменно прекрасных – по своему „симфоническому“ ходу (течению) – отменных для этюда на „симфонизм“ в ГИК'е.
Сейчас поражаюсь другим: абсолютным структурным сходством этого пленившего меня – вероятно, потому и пленившего! – комплекса со структурой убийства Владимира Андреевича (как в сценарии, так в еще большей степени – в готовой второй серии „первого разлива“)»[245].
Прежде чем продолжить выписку, расшифруем и поясним использованную в ней аббревиатуру – Mlb. Она означает Mutterleibsversenkung и переводится с немецкого как «погружение в материнское лоно».
