Этюды об Эйзенштейне и Пушкине полностью

Осенью 1967 года актер Михаил Артемьевич Кузнецов согласился рассказать о своей работе над ролью Фёдора Басманова в «Иване Грозном». Для январского номера журнала «Искусство кино» готовилась публикация материалов к 70-летию С. М. Эйзенштейна. Среди них планировалась подборка интервью с актерами. Раньше Кузнецов об этой роли публично почти никогда не вспоминал, и его рассказ предполагался одним из самых важных.

Согласие на встречу было достигнуто в результате нескольких телефонных звонков и дипломатических маневров. Непременные (вполне искренние, впрочем) комплименты «кинозвезде» перемежались с не менее честными признаниями в киноведческих трудностях. Без воспоминаний и свидетельств самих участников съемок действительно трудно было разобраться в запутанной критиками, не разработанной теоретиками и не освещенной очевидцами проблеме работы Сергея Михайловича с актерами.

В состоявшемся разговоре с нами (Михаил Артемьевич любезно принял у себя дома вместе со мной Л. К. Козлова) он так объяснил длительное нежелание говорить об Эйзенштейне и о работе с ним над ролью Федьки:

«…Я пришел к нему из студии Станиславского, где внимание к актеру непосредственное, где образ рождается от актера к форме, а не от формы к актеру, как у Эйзенштейна. И должен сказать, что в этой области он меня не покорил никак. Тут я ему несколько противился… Картину „Иван Грозный“ я не считаю своей – это картина Сергея Эйзенштейна, в целом и во всех деталях. „Матрос Чижик“ – это моя картина, это я придумал, это я решил, это я сделал. А на „Грозном“ я был ведомым. Если Антон Павлович Чехов, например, видел прежде всего характер, то Эйзенштейн видел прежде всего линию. Неслучайно он никогда не ошибался в линии, когда рисовал… И в актере он видел прежде всего линию. Если актер никак не попадал в эту линию, Сергей Михайлович очень сердился и всячески пытался его „согнуть“. На точном выполнении мизансцены он настаивал – это было для него абсолютно необходимо. В особые тонкости он не вдавался, и когда актер начинал что-то уж слишком впадать в подробности, он говорил: „Не разводи Художественный театр“ – и останавливал. Ко мне он относился хуже, чем, например, к Кадочникову. Он сказал: „Ты актер капризный, ты мхатовец, мне с тобой трудно“…»[250] На наш вопрос, почему Эйзенштейну было трудно, Кузнецов ответил: «Ну хотя бы потому, что я все время, как маленький ребенок, задавал вопрос: „А почему?“. Себе он ставит задачи сложные, скажем, по линии композиции, мизансцены, а актеру их не объясняет. Он говорит, например:

– Ты стоишь здесь. Рука твоя устремлена туда.

– Почему?

– А какая тебе разница?

Когда Эйзенштейн сердился, он надевал черные очки. Я спрашиваю:

– Почему вы надели черные очки?

– Чтобы господа артисты не знали, что я о них думаю»[251].

Чуть позже в очень важном рассказе о том, как репетировалась одна из ключевых сцен не-доснятой третьей серии, воспоследовала любопытная деталь: