…Испытывая приблудного рыцаря, Иван велит показать ему «иноземца, который царю показания о себе ложные давал». С тяжелым грохотом незримая цепь открывает подпол, откуда неожиданно бьет яркий свет… Тень решетки, под которой скрыты орудия пыток, превращает Опричный приказ в гигантскую паутину с царем-пауком в центре… Невидимая нам жертва заставляет широко открыться и в страхе метнуться из стороны в сторону единственный живой глаз наемника Штадена, всякое повидавшего на большой дороге истории. В ужасе выпучивает и сразу зажмуривает глаза дьяк, заглянувший в пыточную преисподнюю… И, будто завороженный нестерпимым зрелищем, неподвижными глазами хищника глядит на замученного иноземца Федька – прежде чем скосить на Штадена полные злобы и подозрительности глаза.
Кузнецову действительно удалось уловить и воспроизвести тот самый «фокусирующий» и «бездонный» взгляд барса, за которым режиссер посылал его в алма-атинский зоосад. Но далее в этом эпизоде актер скашивает глаза вбок – медленно, синхронно и совершенно «параллельно», без малейших признаков легкого «природного» косоглазия, будто бы подсмотренного Эйзеном у героя-красавца в «Машеньке»…
Лето и осень 1972 года мне пришлось провести в архиве – в подборе материалов для выставки в Японии. Верный «рыцарь дела Эйзенштейна», критик Кадзуо Ямада сумел найти спонсора (неведомое в Советском Союзе явление) – торговую фирму «Мацузакая», а затем смог убедить руководство Союза кинематографистов СССР, что в Токио необходимо показать к 75-летию Сергея Михайловича не только все его фильмы, но и выставку с рисунками, рукописями, мемориальными вещами. Особый акцент надо было сделать, естественно, на «японской линии» в жизни и творчестве Эйзенштейна. Ведь он в юности изучал японский язык (что сыграло столь важную роль в разработке теории монтажа), еще во время Гражданской войны заинтересовался театром и графикой Японии, которые потом были введены им в многовековую генеалогию киноискусства. А еще он встречался с немногочисленными тогда приезжавшими деятелями японской культуры.
Просматриваю материалы к статье «Нежданный стык», написанной после гастролей театра кабуки в Москве в августе 1928 года. Ее тема – будущее только что изобретенного звукового кино, которое надо спасать от непрерывных диалогов – от угрозы превращения кинозрелища в заснятый театр. Спасение Эйзенштейн увидел. в «монистическом ансамбле» спектаклей кабуки. Японцы умеют вести на сцене единую – «последовательную» и «совместную» – игру жеста и мимики актера, музыки и декорации. Из этого искусства Сергей Михайлович почерпнул урок звукозрительного контрапункта как подлинной основы звукового кино.
Среди материалов «Нежданного стыка» вдруг обнаруживаются черновые заметки на тему, о которой в статье – ни слова.
Пять набросков на узких полосках бумаги – текст и схемы – сделаны 18 сентября 1928 года между 11 и 16 часами: время педантично помечено буквально поминутно после каждой заметки. Шестой фрагмент записан четыре дня спустя[253]. Вот они.
