Учебник офтальмологии дал Эйзенштейну физиологическое объяснение феномена. Выяснилось, что горизонтальное движение глаз обеспечивается мускулами, расположенными с внешней и с внутренней (у переносицы) сторон лица. В нормальном состоянии человек постоянно пользуется ими для почти незаметных «колебательных» движений глаз, включающих
Всем известные фразеологизмы отражают результат таких стрессов – мы говорим:
Любой из нас подсознательно знает (чувствует) этот феномен и реагирует на него, считывая физиогномически состояние другого человека. И не этим ли объясняется почти неизбежная наша настороженность, когда мы встречаемся с врожденным косоглазием, подозревая коварство, мстительность или злость в личности, быть может, спокойнейшей и добрейшей?
Наблюдательные японцы, подметив это явление, гиперболизировали его для сценических условий – и сделали каноном театра кабуки. Каварадзаки оставалось лишь овладеть мастерством его исполнения.
…Обнаруженные в архиве заметки от 18 сентября 1928 года «смонтировались с воспоминаниями» актера Кузнецова. И несколько иным смыслом наполнился его рассказ о том, зачем и как понадобился Эйзенштейну якобы слегка, в каком-то ракурсе косивший от природы взгляд Михаила Артемьевича.
Федька Басманов, преданный царю «пес-опричник», добровольно отданный Ивану кровным отцом и ставший, как гласят исторические свидетельства, не только названным сыном, но и «царевым полюбовником» – Ersatz'ем царицы Анастасии,
Федька, достигший высокой придворной должности и оставшийся кровавым слугою Московского Навуходоносора,
Федька, завороженный душегубством, пытками, казнями и в конце концов убивший родного отца по приказу царя, отца названного, – не просто отводил от «Хозяина» свой немного косящий взгляд, который Иван, теряющий доверие к былому фавориту, все же перехватывал…
Эйзенштейну было необходимо показать, что былой восторг Федьки перед Самодержцем, почти религиозное поклонение царю земному, юношеская любовь к Ивану окончательно сменились гневом и ненавистью[257].
И, судя по всему, режиссер дал актеру задание: прежде чем броситься на Ивана, чтобы вцепиться в его горло, – надо предельно скосить глаза к переносице.
Вряд ли Сергей Михайлович объяснял Кузнецову, почему следует играть так, а не иначе, – разве что отделался фразой «а какая тебе разница?» или надел черные очки[258].
Сам он, вероятнее всего, перед репетицией подумал, что в этом эпизоде нужны глаза Каварадзаки.
И вот что удивительно: если Эйзенштейн так подумал (я почти уверен в этом), его мысль относилась не только к Кузнецову-Федьке!
Через много лет после того, как этот этюд был написан и опубликован, мне пришлось по совсем другому поводу заниматься в архиве рукописными заметками Эйзенштейна, сделанными в 1942 году во время подготовительного периода к съемкам «Ивана Грозного». Некоторые из них сохранили его размышления перед репетициями с Николаем Константиновичем Черкасовым. Когда-то давно я читал эти конспективные записи, но, как оказалось, не понимал их смысла. Две из них[259] прямо относились к нашей теме. На одной – от 28 июля 1942 года – было написано: «Взгляд Грозного с Черкасовым» и 2 августа добавлено: «Искать с Черкасовым».
Другая – от 9 августа – начиналась словами:
«А. Работали с Черкасовым (второй приезд).
Resutats ‹результаты›:
Глаза в Тризне…»
В автографе за этими словами схематически нарисованы скошенные к переносице глаза царя!
Значит, в третьей серии, в эпизоде второго пира в Александровой слободе (Эйзенштейн назвал его тризной – по обоим Басмановым, отцу и сыну) не только Федькины, но и Ивановы глаза должны были косить, когда царь, не в силах сдержать гнева, бросал бывшему фавориту:
«Родного отца не пожалел, Фёдор.
Как же меня жалеть-защищать станешь?»
