На выставке в Токио, занявшей три этажа универмага «Мацудзакая-Гиндза», работы на японскую тему не были собраны в одном месте – тема проходила красной нитью через всю экспозицию. Рядом с театральными эскизами 1920 года лежали узкие листы с написанными Эйзеном иероглифами и их переводами на русский. В условно воспроизведенном интерьере квартиры на Потылихе висели эстампы Сяраку, Утамаро, других мастеров укиё-э из коллекции Сергея Михайловича, красовался подлинник живописного плаката «Тюсингуры» к московским гастролям 1928 года, лежали разноязычные книги о Японии из библиотеки Эйзенштейна. Отдельная витрина была отдана его встречам с японскими деятелями культуры в Москве, рукописям и заметкам о театрах но и кабуки.
В один из первых дней работы выставку посетил Тэйноскэ Кинугаса, один из крупнейших мастеров японского кино.
В 1928-м он, начинающий кинорежиссер, приехал в Москву, чтобы встретиться с Эйзенштейном.
Кинугаса – совсем не по-японски – не может скрыть волнения от «новой встречи с сэнсэем», как он объясняет через переводчицу Мидори Кавасима. От этого маленького, сухонького старичка исходит такой свет доброжелательства и дружелюбия, что через десять минут я теряю робость в разговоре с классиком мирового кино. Его фото с Сергеем Михайловичем на Чистых прудах приводит Кинугасу в восторг: «У меня нет такой… Можно будет потом сделать с нее копию?» Дойдя до выгородки «квартиры на Потылихе», он вдруг протягивает руку и говорит: «Эту гравюру подарил Эйзенштейну я!» На цветном эстампе изображен – на фоне пейзажа – самурай со скошенным к переносице взглядом.
КИНУГАСА И ЭЙЗЕНШТЕЙН НА ЧИСТЫХ ПРУДАХ. 1928
В маленьком, но очень недешевом ресторане, куда Кинугаса приглашает нас с Мидори после двух часов на выставке, я задаю ему вопрос:
– Спрашивал ли вас Эйзенштейн о приеме скошенных глаз в кабуки?
– Может быть, спрашивал. Но что я мог ему ответить? Так нас учили, а почему надо делать так – не объясняли. (
– Отказным? – подсказываю я, знающий этот пример из учебника «Режиссура»[260]. Теперь Мидори затрудняется перевести термин на японский. Но Кинугаса видит, что мне известно, о чем речь, и совершенно по-молодому восклицает:
– Эйзенштейн понимал в японском театре больше меня, японца и бывшего оннагата! Как такое можно забыть?
Недели через три, незадолго до закрытия выставки, взволнованная Мидори сообщает, что сегодня приедет смотреть экспозицию сэнсэй Каварадзаки.
Встречаем знаменитого актера у входа. Мы готовы рассказывать ему о каждой детали и обо всем, что он захочет. Надеюсь задать ему несколько вопросов, среди них – о гневном (косящем) взгляде.
Увы, Каварадзаки отказывается от наших услуг. Вежливо, но твердо он заявляет, что хочет смотреть выставку в одиночестве – раз на ней есть подписи по-японски. Кажется, что он смотрит поверх наших голов. Мы следуем за ним на почтительном расстоянии. По ритму движения понятно, что ему интересно, а что – не очень. Вот он задержался у икэбаны, за которой – фотография двухлетнего Рорика. Довольно быстро прошел мимо театральных эскизов «мирискуснического» и «кубистического» периодов. Замедлил шаг у стенда «Генеральной линии»… (там в витрине лежит фотография, на которой он запечатлен с настоящими крестьянами, привезенными на съемки «деревенского фильма» Эйзенштейна). На следующей стенке – фото Эйзенштейна с актерами кабуки, среди них – изображения Каварадзаки в костюме и гриме (на одной из фотографий – его дарственная надпись Сергею Михайловичу). А в витрине – полоски бумаги с чертежами движения глаз.
Каварадзаки останавливается, еще больше распрямляет спину – и будто становится выше ростом. Потом подается вперед и наклоняется над витриной. Мне кажется, что на короткое мгновение в нашу сторону сверкнули стекла его очков. Довольно долгая пауза. Медленное движение вперед, в сторону витрин с эскизами к «Грозному» и костюмами для фильма…
В последней витрине лежат меркуловские посмертные слепки лица и рук Эйзенштейна. Над ними – большой монитор Sony с видеомагнитофоном (невиданное у нас тогда чудо японской техники!), на котором «закольцованы» хроникальные кадры живого Сергея Михайловича. Вот возвращается начало «экспоролика»: молодой, вихрастый и веселый Эйзен с афишей «Мудреца» на фоне снимает кепку и кланяется…
