Каварадзаки складывает ладони, как положено в буддийской молитве, потом склоняется в низком поклоне. Распрямляется. Медленно поворачивается к нам, стоящим поодаль. Его глаза не видны за толстыми стеклами. Наклоняет стройную фигуру, церемонно прощаясь. Легко спускается по лестнице и растворяется в толпе у выхода на Гиндзу.
Кадры возложения шапки Мономаха из эпизода «Венчание на царство» (1-я серия)
Кадры эпизода «Первые казни» (2-я серия)
Три момента действия из эпизода «Покаяние Ивана» (3-я серия). Фото В. Домбровского
В первом эпизоде первой серии фильма «Иван Грозный» – в «Венчании на царство» – первый же по действию жест Ивана связан с главным моментом церемонии:
В сценарии этот момент записан иначе:
«Берет с золотого блюда Пимен
Царский венец – шапку Мономаха.
Дает ее поцеловать Ивану.
Возлагает ее Ивану на голову.
Произносит:
„Во имя Отца и Сына и Святаго Духа…“»[261]
В фильме мы видим, как архиепископ Пимен берет шапку Мономаха с блюда, крестит ее, сам с тяжелым вздохом целует, потом, будто через силу, воздевая очи к небу, поднимает над головой Ивана.
Но на кудри (странно для русского князя завитые) опускает венец сам Иван. Этот жест находится в явном противоречии со словами, которые непосредственно перед тем произносит иерарх православной церкви: «…И нарекается
Мы не видим, каким образом шапка Мономаха перешла из рук архиепископа Пимена в руки Ивана – в отличие от других символов власти, скипетра и державы, ритуал вручения которых показан торжественно и детально. Этот момент действия эллиптически опущен и замещен монтажной «перебивкой»: врезаны мрачные лица княгини Ефросиньи Старицкой и ее сына Владимира.
Потому ли только, что зритель должен глазами Старицких, родичей-противников Ивана, увидеть: за
Впервые этот мотив должен был возникнуть в Прологе, но начальство потребовало вырезать «Детство Ивана» из первой серии как «слишком мрачное начало». Режиссер вмонтировал его как «воспоминание царя» во вторую серию, но существенно сократил.
В чудом сохранившихся роликах полного варианта Пролога после сцены отравления княгини Елены Глинской следует сцена ареста князя Телепнева-Оболенского (Овчины): насмерть перепуганный маленький Иван, впервые услышавший от бояр приказ «Взять его!» и бессильный спасти (реального? мнимого?) любовника матери, жмется к стене кремлёвского перехода, на которой неясно видна какая-то роспись.
Согласно наброску к этой сцене от 31 марта 1942 года, Эйзенштейн полагал, что мальчик должен оказаться на фоне фрески, символически изображающей коронацию византийского императора.
