[1568 г.] «Однажды, в день воскресный, в час Обедни, Иоанн, сопровождаемый некоторыми боярами и множеством опричников, входит в Соборную церковь Успения: царь и вся дружина его были в черных ризах, в высоких шлыках. Митрополит Филипп стоял в церкви на своем месте: Иоанн приближился к нему и ждал благословения. Митрополит смотрел на образ Спасителя, не говоря ни слова. Наконец бояре сказали: „Святый владыко! Се государь: благослови его!“ Тут, взглянув на Иоанна, Филипп ответствовал: „В сем виде, в сем одеянии странном не узнаю царя православного; не узнаю его и в делах царства… О государь! Мы здесь приносим жертвы Богу, а за алтарем льется невинная кровь христианская“. ‹…› Иоанн трепетал от гнева: ударил жезлом о камень и сказал голосом страшным: „Чернец! Доселе я излишно щадил вас, мятежников: отныне буду, каковым меня нарицаете!“ – и вышел с угрозою»[283].
Можно предположить, что это свидетельство сыграло важнейшую роль и в самом согласии на постановку фильма об Иване Грозном, и в его концепции, и в его образном решении
Диалог митрополита и царя в редакции Карамзина, опиравшегося на Житие Филиппа и свидетельства современников, почти буквально процитирован в сценарии и фильме. Эйзенштейн решает соединить подвиг митрополита Филиппа – отказ благословить преступного царя и его деяния – с «Пещным действом о трех отроках», исполнявшимся в храмах обычно во время рождественских праздников. Поставленное экранным Филиппом «Действо» становится подобием «мышеловки», инсценированной Гамлетом для монарха-преступника.
Конечно же, Эйзенштейн сознавал, что эпизод с древней мистерией – образ всей его собственной постановки, шедшей наперекор заказанной апологии.
Рассчитывает ли он на раскаяние кремлёвского Заказчика? Вряд ли.
Стратегической установкой его решения могли стать слова Карамзина из последней, седьмой главы IX тома его «Истории государства Российского»:
«Жизнь тирана есть бедствие для человечества, но его История всегда полезна для Государей и народов: вселять омерзение ко злу есть вселять любовь к добродетели – и слава времени, когда вооруженный истиною дееписатель может, в правлении Самодержавном, выставить на позор такого Властителя, да не будет уже впредь ему подобных! Могилы бесчувственны; но живые страшатся вечного проклятия в Истории, которая, не исправляя злодеев, предупреждает иногда злодейства, всегда возможные, ибо страсти дикие свирепствуют и в веки гражданского образования, веля уму безмолвствовать или рабским гласом оправдывать свои исступления»[284].
20. IV.42. «ПОКАЙСЯ, ИВАН, ПОКА НЕ ПРИШЛИ ПОСЛЕДНИЕ ВРЕМЕНА!» (1923-1-585)
СЪЕМКА ЭПИЗОДА «ПЕЩНОЕ ДЕЙСТВО». ФОТО В. ДОМБРОВСКОГО
Вместе с трудами историков Сергей Михайлович пристрастно перечитывает Шекспира («Гамлета», «Ричарда III», «Макбета») и заново обращается к Пушкину – точнее, к своей раскадровке монолога «Достиг я высшей власти…» из «Бориса Годунова». Трагедия Пушкина была прерванной постановкой закрытого в 1938 году театра Всеволода Мейерхольда. В 1940-м она звучала еще более крамольно, чем в 1826-м и даже в 1938-м. Как Эйзенштейн надеялся «протащить» на экран то, что возникло в его воображении?
Быть может, оказавшись, как Карамзин и как Пушкин когда-то, под контролем не штатного цензора, но самого Самодержца, он вспоминает пушкинские «Отрывки из писем, мысли и замечания», в которых поэт оценивает труд историка как
Вероятно, Эйзенштейн знал, как Пушкин понял и уточнил смысл и способ этого подвига:
