В письмах поэта, которые (мы знаем точно) он много раз перечитывал, можно найти пояснение к необходимому в «государстве самодержавном» красноречию. Предлагая князю Петру Андреевичу Вяземскому «написать… жизнь» Карамзина, Пушкин советует: «Но скажи всё; для этого должно тебе будет иногда употребить то красноречие, которое определяет Гальяни в письме о цензуре».
Перевод определения аббата Гальяни из его письма к мадам Эпине от 24 сентября 1774 года, которое Пушкин читал и цитировал по-французски, стал эпиграфом к нашему этюду[285].
Эйзенштейну с самого начала ясно: при постановке «Ивана Грозного» ему надо заново изобретать тот тип экранного красноречия, который позволит «сказать всё».
Он прекрасно понимает также, что все равно цена за его решение – жизнь, даже если удастся избежать «Бастилии».
20 марта 1942 года Сергей Михайлович нарисует жест, которым его Филипп призовет покаяться Ивана – «царя языческого», нового Навуходоносора.
Через год на киностудии оператор Виктор Домбровский щелкнет затвором «лейки» в момент, когда Эйзенштейн начнет съемки своего «Пещного действа»…
Кадры эпизода «Прием ливонского посла» (3-я серия)
Кадры сцены «Иван и богомазы» из эпизода «Прием ливонского посла» (3-я серия)
Сцена, в которой царь поучает молодых иконописцев, именуемых в просторечье богомазами, как надо фрески писать, входила в эпизод «Прием ливонского посла». Этим эпизодом должна была начинаться финальная часть третьей серии фильма «Иван Грозный» – о войне России с Ливонией и о выходе Ивана к волнам Балтийского моря.
Весь эпизод был вычеркнут цензурой из сценария при его первой публикации в журнале «Новый мир» (№ 10–11 за 1943 год). Потом он не попал ни в издание сценария отдельной книгой (в 1944-м), ни в сценарный том шеститомника Избранных произведений Эйзенштейна (в 1971-м)[286].
То, что сам Эйзенштейн хотел его обнародовать, доказывается просто: к эпизоду есть пояснения в «Историческом комментарии», тоже изъятом цензурой. К тому же «Прием ливонского посла» к середине 1943 года был уже снят и, видимо, вчерне смонтирован. К несчастью, его смыли в 1951 году с другими материалами третьей серии «Грозного», находившимися на складе киностудии «Мосфильм».
Попробуем присмотреться к рукописям и эскизам Эйзенштейна, к срезкам кадров, сохранившимся от снятого эпизода, и к фотографиям Виктора Домбровского, чтобы понять, зачем понадобилось соединять два, казалось бы, не связанных между собой мотива: арест посла на прощальном приеме, что было равнозначно объявлению войны Ливонии ради выхода Москвы к Балтийскому морю, и царский урок богомазам, занятым новой фреской в Золотой палате условного кремлевского дворца.
Первые наметки темы приема-ареста посла – тогда он был обозначен как польский – появились еще в самом начале работы над сценарием.
8 апреля 1941 года Эйзенштейн записывает памятку:
«
Эпизод ареста посла вопреки закону о неприкосновенности дипломатов появляется в первом, относительно коротком либретто фильма[288].
Позже уточняется облик и поведение царя перед послом:
«В разговоре с польским послом – Иван в халатообразном облачении.
Когда посол говорит, что за него войной заступятся, – Иван скидывает халат – под ним доспехи: „Сигизм[унд]
